Песня с альбома 1971 г. "Madman Across the Water". Также вошла в саундтрек фильма Кэмерона Кроу "Почти знаменит":
Читать дальше...
Показаны сообщения с ярлыком 1971. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком 1971. Показать все сообщения
четверг, 29 июня 2017 г.
вторник, 14 июня 2016 г.
"Дуэль" (1971)...
Вестерн-драма о двух стареющих ганфайтерах, которыми манипулирует с виду мирное и спокойное общество, на самом деле жаждущее кровопролития. Одного из них сыграл американский музыкант и певец Джонни Кэш, другого Кирк Дуглас:
Читать дальше...
Читать дальше...
вторник, 7 июня 2016 г.
Спагетти-вестерн "Слепой" (1971)...
Сценаристом выступил исполнитель главной роли Тони Энтони (Слепой). Также в фильма снялся ударник "Битлз" Ринго Старр (Кэнди). Продюсером фильма стал бывший менеджер The Rolling Stones Аллен Клейн. Они сыграл камео в начале фильма — одного из бандитов Скунса, выглядывающего из окна:
Слепого, но смертельно опасного стрелка, нанимают сопроводить 50 девушек для техасских шахтеров, которые собираются взять их в жёны. Но его предает напарник, и продает женщин мексиканскому бандиту Доминго. Разобравшись с напарником, Слепой отправляется в Мексику прямиком к Доминго для получения девушек обратно. Но тот окружённый головорезами не собирается так просто отдавать девушек. Слепой берёт в заложники брата Доминго Кэнди и заставляет его выполнить условия контракта. В ответ Доминго устраивает ловушку для наёмника и берет в заложники его самого, освободив при этом брата, даже не догадываясь к каким последствиям это приведёт.
Читать дальше...
Слепого, но смертельно опасного стрелка, нанимают сопроводить 50 девушек для техасских шахтеров, которые собираются взять их в жёны. Но его предает напарник, и продает женщин мексиканскому бандиту Доминго. Разобравшись с напарником, Слепой отправляется в Мексику прямиком к Доминго для получения девушек обратно. Но тот окружённый головорезами не собирается так просто отдавать девушек. Слепой берёт в заложники брата Доминго Кэнди и заставляет его выполнить условия контракта. В ответ Доминго устраивает ловушку для наёмника и берет в заложники его самого, освободив при этом брата, даже не догадываясь к каким последствиям это приведёт.
Читать дальше...
понедельник, 16 мая 2016 г.
среда, 24 февраля 2016 г.
Конформизм в СССР и России...
В 1971 году Феликс Соболев снял документальный фильм «Я и другие», который исследовал то, насколько люди подвержены чужому влиянию:
Спустя 40 лет в 2010 году был снят его ремейк:
Читать дальше...
Спустя 40 лет в 2010 году был снят его ремейк:
Читать дальше...
воскресенье, 21 февраля 2016 г.
Алексей Герман о съёмках "Проверки на дорогах"...
...Во время выбора натуры группа даже восстала против меня. Они сказали, что не могут столько искать натуру без обеда - и отказываются. Сказали: "Вот столовая, мы уходим есть, а ты хоть увольняй нас на следующий день". Что самое ужасное, ушла и Светка. Я сказал: "Суки, бляди!" - но они ушли. А мы уже полтора месяца к тому моменту искали брошенную деревню, но найти их можно было только в тайге. До них не доберешься. Нам была нужна брошенная деревня, чтобы ее сжечь. Я выхожу из столовой, километрах в двухстах от Калинина, а там сидят в углу мужики. Спрашиваю: "Ребят, а у вас брошенной деревни нет?" Они смеются: "Как раз у нас и есть". - "А где?" - "Да вон там, если перешагаешь через то поле, где говна по пояс, - так сразу за ним".
И я пошел. Один, с палкой. Прошел через невероятную грязь. Не знаю, по-моему, это грязь должны покупать все европейские страны - она не только вылечивает от всего, она резину расплавляет! И вышел. Хоть плачь - все, что мне нужно! Брошенная деревня. Ни души. Оставленные кувшины, тряпки какие-то висят, огромные продавленный коровник, запустение полное и много домов. Я бегу - а я жирный, с трудом бегу - обратно. Там все пообедали и выходят: "Ну, поехали?" Я отвечаю: "Пешком поехали, суки!" И мы пошли туда вместе.
Из сборника интервью Антона Долина с режиссёром (серия "Кинотексты", изд-во НЛО)
Читать дальше...
воскресенье, 8 ноября 2015 г.
суббота, 24 октября 2015 г.
суббота, 18 октября 2014 г.
четверг, 18 сентября 2014 г.
Андрей Макаревич о первом знакомстве с Никитой Михалковым...
- Право, не знаю, что в этой истории поучительного или вообще интересного, но на меня она произвела очень сильное впечатление, так что — пусть уж будет.
На самой заре существования «Машины времени» (тогда еще — «Машин времени» — году в 71-м) дети каких-то родителей пригласили нас выступить на Николину гору. Нас еще крайне редко вообще куда-нибудь приглашали, и каждое такое приглашение было событием. Стояла прекрасная ранняя осень, было тепло и солнечно, мы поймали в назначенный день какой-то «рафик», закидали в него наш чудовищный первобытный аппарат и поехали. «Рафик» оказался без окон и сидений и представлял из себя изнутри глухую железную коробку, вызывающую ассоциации с газовой камерой, и в дороге мы чуть не задохнулись — когда он остановился наконец на зеленых просторах Николиной горы, мы из него не вышли, а выпали.
Сам концерт (громко сказано!) состоялся в каком-то крохотном деревянном клубике при небольшом скоплении молодых людей и ничего не понимающих старушек, и никаких воспоминаний не оставил. Когда мы уже сворачивали свое барахло, к нам вдруг подошел Никита Михалков. Он был очень большой и красивый. Знакомы мы не были, а кино «Я шагаю по Москве» видели все неоднократно, и степень робости моей перед ним была высока необычайно. Сначала Никита Михалков присел к роялю и наиграл одним пальцем мелодию из одноименного фильма — как позывные. А потом объявил, что незачем нам прямо сейчас ехать в Москву, потому что он приглашает нас к себе на дачу пить водку.
Мы быстренько загрузили в тот же жуткий «рафик» инструменты вместе с Борзовым и Мазаем (им зачем-то надо было вернуться в Москву до ночи) и отправились в гости.
Был сказочный ясный вечер, на участке у Михалкова стоял длинный дощатый стол, уставленный водкой и овощами. Народу было много, я практически никого не знал, но понимал, что раз мы все у Михалкова, то это его друзья, а значит, тоже известные и талантливые люди, и чувствовал себя в этой связи застенчиво и важно одновременно. Водку пили из каких-то здоровенных деревянных пиал, темп потребления был высок, деликатность не позволяла мне отставать от окружающих, а поскольку мой юный организм был к тому времени воспитан исключительно на дешевых сортах портвейна и к водке не готов, скоро я оказался в состоянии полной эйфории.
Звезды качались над головой, и наш стол, как корабль с замечательными людьми, сидящими по бортам, плыл в какое-то счастье. А после того как Никита, после очередной пиалы уронив голову на ладонь, необыкновенно задушевно спел песню про коня, который гулял на воле, я совсем размяк. Вдобавок ко всему, слева от меня обнаружилась очаровательная девушка Алена, мы мило болтали обо всем, выказывали друг другу знаки внимания, и наши чувства крепли с каждой минутой. Когда Алена вдруг засобиралась домой, я обнаружил, что наступила ночь.
Страсть кипела во мне, и я не хотел отпускать девушку, да и ей не хотелось покидать компанию, поэтому мы решили, что сейчас я провожу ее до ее дачи, она как будто ляжет спать, а сама, обманув строгих родителей, вылезет в окно, мы вернемся к Никите и продолжим веселье.
Я поднялся из-за стола на нетвердых ногах и последовал за Аленой во мрак. Мы шли куда-то прямо, потом налево, потом опять прямо и куда-то вправо. Дачные улицы были плохо освещены и совершенно пустынны, и меньше всего я заботился о том, чтобы запомнить маршрут — Алена уверенно тащила меня вперед. Через некоторое время мы оказались у калитки, у которой мне велено было тихо ждать. В глубине участка за забором угадывался дом, там горел свет, и Алена упорхнула. Я же прилег на травку у калитки, что в моем состоянии было самым естественным, и отключился.
Проснулся я от того, что на меня с неба падали тяжелые холодные капли. Посмотрев на часы, я отметил, что прошло чуть больше часа и свет в доме за забором уже не горит. И еще — что мне адски холодно. Тем не менее я потоптался еще минут пятнадцать у закрытой калитки, дрожа от наступающего похмелья и печали, понимая, что никакая Алена уже не выйдет, так как ее либо заперли, либо сама она забылась сном и ждать бесполезно. В тот момент, когда я наконец решил двигаться в сторону дачи Михалкова, я понял, что совершенно не представляю себе, где эта дача и в какую сторону следует идти. На всякий случай я вышел на дорогу и попробовал пройти по ней сначала метров сто в одну, а потом в другую сторону, надеясь на внезапную вспышку памяти. В подсознании было черно, вспышек не происходило. Поселок был мертв — дачный сезон окончился, многие дачи были уже пусты, а в остальных хозяева спали и света не наблюдалось.
Я пробовал изо всех сил прислушаться, надеясь уловить в ночном эфире хоть далекие отголоски веселой михалковской компании. Тишина была мне ответом, только капли ледяного дождя стучали по мне чаще и чаще. Через полчаса дождь превратился в ливень с грозой, и редкие фонари на столбах погасли. Темнота наступила такая, что я не видел собственной руки. Впрочем, даже если бы я ее видел, общей картины это бы не меняло.
Я машинально старался двигаться, просто чтобы не окоченеть от холода. Если я вдруг падал в канаву с водой, было ясно, что я перемещаюсь не вдоль, а поперек дороги. Еще через час я понял, что умираю.
Это было довольно необычное и новое ощущение, и самым обидным казалась близость человеческого мира с его уютом и теплом и при этом абсолютная невозможность до него добраться.
Современный человек вообще не готов к смерти — иначе ему пришлось бы признать, что все, чем он занимался в этой жизни вплоть до внезапного прощания с ней — ел манную кашу в детском саду, учился, прогуливал уроки, выпивал, ходил на работу, женился, изменял жене, разводился и женился снова, болел, делал подарки друзьям, смотрел футбол, ездил на рыбалку, чинил машину, читал книги, мечтал о хорошем, — все это и было смыслом его жизни. Нам же кажется, что весь этот быт к задаче нашего появления на свет никакого отношения не имеет, а истинное наше предназначение скрыто где-то рядом, и однажды мы его неизбежно коснемся.
Кончина, которая всегда неожиданна (даже если ожидаема), разрушает эту иллюзию. Самураям, которые готовили себя к смерти как к главной и неизбежной цели в жизни с первого дня, видимо, проще было умирать.
Может быть, им было тяжелее жить.
Впрочем, в тот момент я об этом не думал. Видя вдали неверный огонек, я из последних сил брел к нему, утыкался в забор, за которым темнилась громада чьей-то дачи с тусклой дежурной лампочкой над крыльцом, и слабо кричал. Пару раз мне вообще не ответили. Один раз пообещали спустить собак, и собака действительно загавкала неохотно, и я опять ушел во тьму. На четвертый раз мне повезло, калитка оказалась незаперта, я смог подойти вплотную к дому и поэтому был услышан, и какая-то старушка зажгла свет на втором этаже и высунулась в окошко посмотреть на меня.
Посмотреть было на что.
Волосы я тогда носил исключительной длины, клеша были в заплатках, а маечка — в радужных разводах, и после двухчасового гуляния под осенним ливнем и падания в канавы все должно было выглядеть очень хорошо. К тому же меня трясло крупной дрожью, цвета я был синего и говорить уже не мог — я шептал. Я униженно просил позволить мне постоять под навесом крыльца, пока этот ночной кошмар не кончится. Видимо, что-то в моем образе и интонациях было такое, что старушка почти согласилась.
И тут услышал я далекий шум мотора, и задним зрением увидал мелькнувший в черноте свет фар, и нестройные родные голоса прокричали: «Макар!»
«Я здесь!» — прохрипел я, бросился на звук, упал, вскочил, перелетел через забор, снова упал — уже в родную канаву, выплыл и выкарабкался на асфальт прямо под колеса Никитиным «Жигулям». Сам Никита сидел за рулем, глаза его были плотно закрыты, но машина двигалась по дороге довольно уверенно. А Кутиков и Кавагое, раскрыв обе задние двери, кричали «Макар!» в темноту.
И как только они умудрились вспомнить обо мне?
Через десять минут я уже был в доме, напоен водкой с чаем (это, кстати, и есть грог), растерт полотенцем, возвращен к жизни и уложен в постель. Перед самым отходом ко сну Михалков и Кутиков вдруг выяснили, что оба занимались боксом — только один в тяжелом весе, а другой — в весе пера, и закрыл я глаза под частые шлепочки Кутикова по Никитиному телу, которые прерывались редкими пушечными ответными ударами. «Сейчас Кутикова убьют», — успел подумать я и уснул, счастливый.
Из книги автора "Сам овца".
Читать дальше...
На самой заре существования «Машины времени» (тогда еще — «Машин времени» — году в 71-м) дети каких-то родителей пригласили нас выступить на Николину гору. Нас еще крайне редко вообще куда-нибудь приглашали, и каждое такое приглашение было событием. Стояла прекрасная ранняя осень, было тепло и солнечно, мы поймали в назначенный день какой-то «рафик», закидали в него наш чудовищный первобытный аппарат и поехали. «Рафик» оказался без окон и сидений и представлял из себя изнутри глухую железную коробку, вызывающую ассоциации с газовой камерой, и в дороге мы чуть не задохнулись — когда он остановился наконец на зеленых просторах Николиной горы, мы из него не вышли, а выпали.
Сам концерт (громко сказано!) состоялся в каком-то крохотном деревянном клубике при небольшом скоплении молодых людей и ничего не понимающих старушек, и никаких воспоминаний не оставил. Когда мы уже сворачивали свое барахло, к нам вдруг подошел Никита Михалков. Он был очень большой и красивый. Знакомы мы не были, а кино «Я шагаю по Москве» видели все неоднократно, и степень робости моей перед ним была высока необычайно. Сначала Никита Михалков присел к роялю и наиграл одним пальцем мелодию из одноименного фильма — как позывные. А потом объявил, что незачем нам прямо сейчас ехать в Москву, потому что он приглашает нас к себе на дачу пить водку.
Мы быстренько загрузили в тот же жуткий «рафик» инструменты вместе с Борзовым и Мазаем (им зачем-то надо было вернуться в Москву до ночи) и отправились в гости.
Был сказочный ясный вечер, на участке у Михалкова стоял длинный дощатый стол, уставленный водкой и овощами. Народу было много, я практически никого не знал, но понимал, что раз мы все у Михалкова, то это его друзья, а значит, тоже известные и талантливые люди, и чувствовал себя в этой связи застенчиво и важно одновременно. Водку пили из каких-то здоровенных деревянных пиал, темп потребления был высок, деликатность не позволяла мне отставать от окружающих, а поскольку мой юный организм был к тому времени воспитан исключительно на дешевых сортах портвейна и к водке не готов, скоро я оказался в состоянии полной эйфории.
Звезды качались над головой, и наш стол, как корабль с замечательными людьми, сидящими по бортам, плыл в какое-то счастье. А после того как Никита, после очередной пиалы уронив голову на ладонь, необыкновенно задушевно спел песню про коня, который гулял на воле, я совсем размяк. Вдобавок ко всему, слева от меня обнаружилась очаровательная девушка Алена, мы мило болтали обо всем, выказывали друг другу знаки внимания, и наши чувства крепли с каждой минутой. Когда Алена вдруг засобиралась домой, я обнаружил, что наступила ночь.
Страсть кипела во мне, и я не хотел отпускать девушку, да и ей не хотелось покидать компанию, поэтому мы решили, что сейчас я провожу ее до ее дачи, она как будто ляжет спать, а сама, обманув строгих родителей, вылезет в окно, мы вернемся к Никите и продолжим веселье.
Я поднялся из-за стола на нетвердых ногах и последовал за Аленой во мрак. Мы шли куда-то прямо, потом налево, потом опять прямо и куда-то вправо. Дачные улицы были плохо освещены и совершенно пустынны, и меньше всего я заботился о том, чтобы запомнить маршрут — Алена уверенно тащила меня вперед. Через некоторое время мы оказались у калитки, у которой мне велено было тихо ждать. В глубине участка за забором угадывался дом, там горел свет, и Алена упорхнула. Я же прилег на травку у калитки, что в моем состоянии было самым естественным, и отключился.
Проснулся я от того, что на меня с неба падали тяжелые холодные капли. Посмотрев на часы, я отметил, что прошло чуть больше часа и свет в доме за забором уже не горит. И еще — что мне адски холодно. Тем не менее я потоптался еще минут пятнадцать у закрытой калитки, дрожа от наступающего похмелья и печали, понимая, что никакая Алена уже не выйдет, так как ее либо заперли, либо сама она забылась сном и ждать бесполезно. В тот момент, когда я наконец решил двигаться в сторону дачи Михалкова, я понял, что совершенно не представляю себе, где эта дача и в какую сторону следует идти. На всякий случай я вышел на дорогу и попробовал пройти по ней сначала метров сто в одну, а потом в другую сторону, надеясь на внезапную вспышку памяти. В подсознании было черно, вспышек не происходило. Поселок был мертв — дачный сезон окончился, многие дачи были уже пусты, а в остальных хозяева спали и света не наблюдалось.
Я пробовал изо всех сил прислушаться, надеясь уловить в ночном эфире хоть далекие отголоски веселой михалковской компании. Тишина была мне ответом, только капли ледяного дождя стучали по мне чаще и чаще. Через полчаса дождь превратился в ливень с грозой, и редкие фонари на столбах погасли. Темнота наступила такая, что я не видел собственной руки. Впрочем, даже если бы я ее видел, общей картины это бы не меняло.
Я машинально старался двигаться, просто чтобы не окоченеть от холода. Если я вдруг падал в канаву с водой, было ясно, что я перемещаюсь не вдоль, а поперек дороги. Еще через час я понял, что умираю.
Это было довольно необычное и новое ощущение, и самым обидным казалась близость человеческого мира с его уютом и теплом и при этом абсолютная невозможность до него добраться.
Современный человек вообще не готов к смерти — иначе ему пришлось бы признать, что все, чем он занимался в этой жизни вплоть до внезапного прощания с ней — ел манную кашу в детском саду, учился, прогуливал уроки, выпивал, ходил на работу, женился, изменял жене, разводился и женился снова, болел, делал подарки друзьям, смотрел футбол, ездил на рыбалку, чинил машину, читал книги, мечтал о хорошем, — все это и было смыслом его жизни. Нам же кажется, что весь этот быт к задаче нашего появления на свет никакого отношения не имеет, а истинное наше предназначение скрыто где-то рядом, и однажды мы его неизбежно коснемся.
Кончина, которая всегда неожиданна (даже если ожидаема), разрушает эту иллюзию. Самураям, которые готовили себя к смерти как к главной и неизбежной цели в жизни с первого дня, видимо, проще было умирать.
Может быть, им было тяжелее жить.
Впрочем, в тот момент я об этом не думал. Видя вдали неверный огонек, я из последних сил брел к нему, утыкался в забор, за которым темнилась громада чьей-то дачи с тусклой дежурной лампочкой над крыльцом, и слабо кричал. Пару раз мне вообще не ответили. Один раз пообещали спустить собак, и собака действительно загавкала неохотно, и я опять ушел во тьму. На четвертый раз мне повезло, калитка оказалась незаперта, я смог подойти вплотную к дому и поэтому был услышан, и какая-то старушка зажгла свет на втором этаже и высунулась в окошко посмотреть на меня.
Посмотреть было на что.
Волосы я тогда носил исключительной длины, клеша были в заплатках, а маечка — в радужных разводах, и после двухчасового гуляния под осенним ливнем и падания в канавы все должно было выглядеть очень хорошо. К тому же меня трясло крупной дрожью, цвета я был синего и говорить уже не мог — я шептал. Я униженно просил позволить мне постоять под навесом крыльца, пока этот ночной кошмар не кончится. Видимо, что-то в моем образе и интонациях было такое, что старушка почти согласилась.
И тут услышал я далекий шум мотора, и задним зрением увидал мелькнувший в черноте свет фар, и нестройные родные голоса прокричали: «Макар!»
«Я здесь!» — прохрипел я, бросился на звук, упал, вскочил, перелетел через забор, снова упал — уже в родную канаву, выплыл и выкарабкался на асфальт прямо под колеса Никитиным «Жигулям». Сам Никита сидел за рулем, глаза его были плотно закрыты, но машина двигалась по дороге довольно уверенно. А Кутиков и Кавагое, раскрыв обе задние двери, кричали «Макар!» в темноту.
И как только они умудрились вспомнить обо мне?
Через десять минут я уже был в доме, напоен водкой с чаем (это, кстати, и есть грог), растерт полотенцем, возвращен к жизни и уложен в постель. Перед самым отходом ко сну Михалков и Кутиков вдруг выяснили, что оба занимались боксом — только один в тяжелом весе, а другой — в весе пера, и закрыл я глаза под частые шлепочки Кутикова по Никитиному телу, которые прерывались редкими пушечными ответными ударами. «Сейчас Кутикова убьют», — успел подумать я и уснул, счастливый.
Из книги автора "Сам овца".
Читать дальше...
среда, 18 июня 2014 г.
Как появился фильм "Офицеры"...
Борис Васильев:
– Я написал сценарий об офицерах, потому что очень хорошо знал этот быт. Я жил в военном городке, отца часто переводили с места на место, мы мотались по всей стране. Так что я знаю эту жизнь не понаслышке. Предполагались две серии. Первая должна была показать Гражданскую войну и мирное строительство. Потом – репрессии против офицерского состава, расстрелы, лагеря. А в следующей серии их отпустили – как Рокоссовского, к примеру, – и они стали воевать уже на следующей войне. Я написал, отвез на студию имени Горького. Там прочли и сказали: да, есть у нас такой режиссер Роговой, он готов ставить, но две серии дать не можем. И цветным фильм не будет. Но я сказал, что перекраивать не могу.
И тут приезжает ко мне Кирилл Раппопорт, мы с ним очень дружили... Говорю: Кирилл, если хочешь, переделай две серии на одну. Ну неохота мне с этим ковыряться, лучше я за это время другое что-нибудь напишу. Он это и сделал. Но в окончательном варианте «Офицеров» есть накладка: ну как это – два генерала, ровесники и друзья детства, встречаются, и вдруг один с изумлением: «Ты?!» Почему он удивляется, что друг-то здесь, что он жив? Или эти друзья-генералы не интересовались судьбой друг друга? Да просто оба сидели – и оба уцелели в той мясорубке. Вот чему он удивляется…
Интервью журналу "Медведь".
Читать дальше...
– Я написал сценарий об офицерах, потому что очень хорошо знал этот быт. Я жил в военном городке, отца часто переводили с места на место, мы мотались по всей стране. Так что я знаю эту жизнь не понаслышке. Предполагались две серии. Первая должна была показать Гражданскую войну и мирное строительство. Потом – репрессии против офицерского состава, расстрелы, лагеря. А в следующей серии их отпустили – как Рокоссовского, к примеру, – и они стали воевать уже на следующей войне. Я написал, отвез на студию имени Горького. Там прочли и сказали: да, есть у нас такой режиссер Роговой, он готов ставить, но две серии дать не можем. И цветным фильм не будет. Но я сказал, что перекраивать не могу.
И тут приезжает ко мне Кирилл Раппопорт, мы с ним очень дружили... Говорю: Кирилл, если хочешь, переделай две серии на одну. Ну неохота мне с этим ковыряться, лучше я за это время другое что-нибудь напишу. Он это и сделал. Но в окончательном варианте «Офицеров» есть накладка: ну как это – два генерала, ровесники и друзья детства, встречаются, и вдруг один с изумлением: «Ты?!» Почему он удивляется, что друг-то здесь, что он жив? Или эти друзья-генералы не интересовались судьбой друг друга? Да просто оба сидели – и оба уцелели в той мясорубке. Вот чему он удивляется…
Интервью журналу "Медведь".
Читать дальше...
воскресенье, 3 марта 2013 г.
Классики и современники: "Джонни взял ружьё" (1971)...
Режиссёрский дебют американского сценариста Далтона Трамбо, антивоенный фильм, поставленный им по собственному роману 1939 г.
Молодой американский солдат Джо Бонэм получает на фронте Первой мировой войны страшное ранение: у него ампутированы руки и ноги, он лишился практически всех органов чувств. По мнению военного врача полковника Тиллери, «неизвестный солдат № 47 — существо, которое не может испытывать боль, удовольствие, не имеет памяти, не может мечтать». Изолированный от других пациентов госпиталя американской военной базы, Джо, тем не менее, постепенно осознаёт себя и весь ужас своего положения. Он может чувствовать прикосновение, вибрацию и солнечный свет; в воспоминаниях, фантазиях и страхах его посещают невеста Карин, отец, Христос. Однако для лечащего персонала он остаётся лишь подобием человека, представляющим интерес для медицины. Только одна из медсестёр понимает, что перед ней живой, думающий и чувствующий человек. Джо догадывается, что может общаться с окружающими посредством азбуки Морзе — движениями головы. Джо просит собравшихся военных выставить его на всеобщее обозрение или убить. Но военное командование не может допустить ни то, ни другое. Попытка милосердной медсестры прервать его мучительное существование заканчивается неудачей. Джо, понимающему, что он останется в запертой палате до самой смерти, остаётся лишь повторять в темноту: «S.O.S… Помогите… S.O.S… Помогите…»
Фрагменты фильма в 1989 г. были использованы в клипе гр. Metallica к песне «One», написанной под влиянием романа «Джонни взял ружьё». Фильм, не имевший успеха у публики после выхода на экраны, приобрёл широкую известность и культовый статус после появления этого видео.
Сама песня получила "Грэмми" в 1990 г. в номинации "Лучшее выступление в жанре метал".
I can’t remember anything
Не могу ничего вспомнить,
Can’t tell if this is true or dream
Не могу сказать, было ли это во сне или на яву.
Deep down inside I feel to scream
Глубоко внутри хотелось заорать,
This terrible silence stops me
Но эта жуткая тишина останавливала меня...
Now that the war is through with me
Теперь, когда эта война покончила со мной,
I’m waking up, I cannot see
Я просыпаюсь, я не вижу,
That there is not much left of me
Что не так уж много от меня осталось.
Nothing is real but pain now
Ничто так не реально, как эта боль.
Hold my breath as I wish for death
Останови мое дыхание, мне хотелось бы умереть
Oh please, God, wake me
Господи, прошу разбуди меня
Back in the womb it’s much too real
Назад в чрево матери - куда реальнее...
In pumps life that I must feel
В насосах жизни, которые я чувствую,
But can’t look forward to reveal
Но не могу заглянуть вперед,
Look to the time when I’ll live
В то время, когда я буду жить...
Читать дальше...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
