Читать дальше...
Показаны сообщения с ярлыком 1938. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком 1938. Показать все сообщения
среда, 17 января 2018 г.
пятница, 15 сентября 2017 г.
"Как ты думаешь, папа умер или нет?"
Девочка пишет своей матери Евдокии Иоэльсон-Гродзянской в Карагандинский исправительно-трудовой лагерь (Карлаг). Ее отец, уроженец Минска Евгений Иоэльсон-Гродзянский был членом ВКП(б) и занимал пост директора ВНИИ холодильной промышленности в Москве. В декабре 1937 года его арестовали по обвинению в шпионаже и спустя два месяца расстреляли. Через три дня после вынесения приговора мужу Евдокию как члена семьи изменника родины (ЧСИР) осудили на восемь лет лагерей — сначала она попала в Темлаг в Мордовии, потом Сегежлаг в Карелии и, наконец, оказалась в Карлаге (вероятнее всего — во входившем в его структуру Акмолинском лагере жен изменников родины).
Мальчик пишет своей матери Кристине Рубен, которая отбывает заключение в Акмолинском лагере жен изменников родины (АЛЖИР). Кристина Рубен была осуждена на восемь лет лагерей в 1938 году — через полгода после того, как ее муж Эдуард Стурит был расстрелян по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Их сын и дочь — Виктор Стурит и Аврора Рубен — оказались в детском доме. Стурит был членом партии и заведовал школьной секцией Латышского культурно-просветительского общества «Прометей».
Подробнее: https://zona.media/article/2017/09/15/letters-1937
Читать дальше...
Мальчик пишет своей матери Кристине Рубен, которая отбывает заключение в Акмолинском лагере жен изменников родины (АЛЖИР). Кристина Рубен была осуждена на восемь лет лагерей в 1938 году — через полгода после того, как ее муж Эдуард Стурит был расстрелян по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Их сын и дочь — Виктор Стурит и Аврора Рубен — оказались в детском доме. Стурит был членом партии и заведовал школьной секцией Латышского культурно-просветительского общества «Прометей».
Подробнее: https://zona.media/article/2017/09/15/letters-1937
Читать дальше...
понедельник, 5 декабря 2016 г.
Записки следователя КГБ...
На мою долю выпало пересмотреть и составить заключения о реабилитации на десятки тысяч необоснованно расстрелянных советских гражданах в 1937-38 гг. Передо мной раскрылась картина вопиющего беззакония, искусство фальсификации дел бывшими работниками НКВД Запсибкрая, Томского Горотдела и Нарымского Окружкома НКВД.
В 50-х годах многочисленные заявления стали поступать от родственников осужденных о пересмотре дел. Поручения исходили от Прокуратуры области, где пом. прокурора по надзору за следствием в органах Госбезопасности был Волков Анатолий Константинович. Это по делам поднадзорным органам прокуратуры. И от пом. Военного прокурора СибВо – Ларионова Ивана Абрамовича – по делам, поднадзорным Военной Прокуратуре. Ведь кроме упомянутой выше «контрреволюционной» организации, участники которой обвинялись по ст.58-10-11 УК РСФСР, сфабрикованы были дела на большое число участников других «контрреволюционных» организаций, обвинявшихся в шпионаже, измене Родине, диверсии вредительстве и т.д. поднадзорных Военной прокуратуре. Около пяти лет десятку работников следственного отдела УКГБ по Томской области пришлось посвятить проверке обоснованности обвинения граждан в надуманных преступлениях. Чего только не было в их «признательных» показаниях!
Это взрывы мостов через реки Томь и Обь, которых не было; взрывы пихтовых заводов, электростанций и т.д. Приходилось допрашивать тысячи свидетелей, знавших осужденных, чтобы установить истину, разъезжая по районам области. И, как правило, все обвинения, которые вменялись в вину осужденным, не находили своего подтверждения. А бывшие работники НКВД, которых удалось разыскать, как Карпов Сафон Петрович – Нарымский окротдел, Салтымаков, Казанцев, Лев и др., уже работники областного аппарата УКГБ, показали, что фальсификацией следственных дел они вынуждены были заниматься «сверху» в силу той политической обстановки.
В процессе пересмотра дел этой категории было установлено, что подписывать протоколы или оставлять отпечатки пальцев обвиняемые вынуждены были под физическим или моральным воздействием. Широко применялись недозволенные методы ведения следствия: угроза оружием, зажим между дверями и косяком пальцев руки и последующим давлением с вызовом нестерпимой боли; сидением часами на спинках стульев и т.д.
Как приводилось исполнение приговора - Решение Тройки? В г.Колпашево, как показал один из исполнителей Караваев Сергей, была создана специальная бригада. Для поддержания их боевого духа постоянно давался спирт. Рядом со зданием Окротдела НКВД была большая площадка, обнесенная высоким забором, там была вырыта яма, куда можно было подойти по специально устроенному трапу. В момент расстрела исполнители находились в укрытии, а при подходе арестованного к определенному месту раздавался выстрел, и он сваливался в яму.В целях экономии патронов была внедрена система удушия петлей с применением мыла.
Вот одни из эпизодов того времени. Будучи пьяными, исполнители решили поглумиться над молодой возлюбленной парой, оказавшейся приговоренной к расстрелу. Под предлогом сохранения жизни им предложили совершить половой акт со связанными руками на глазах у исполнителей. Молодой человек выполнил волю своих повелителей, и в этот момент были накинуты и затянуто петли на обе жертвы.
В конце 60-х годов р.Обь стала размывать берег, где производились расстрелы в Колпашево. Останки расстрелянных вымывалась водой и уносились в неизвестность.
В г.Томске имел место и такой эпизод. Ночью на двух автомашинах, загруженных трупами расстрелянных, выехали работники НКВД в лес за город для сжигания трупов. Операция проходила строго секретно. Никто из посторонних не должен знать о месте сжигания и о самом факте сжигания трупов.
Однако на рассвете в лесу попал пешеход, идущий навстречу автомашин. Руководивший операцией сотрудник обратил внимание, что из-под брезента, которым был укрыт кузов машины, торчит нога. Это дало основание полагать, что встретившийся пешеход понял о цели перевозки. Последнему предложили ехать до места, где было организовано сжигание трупов. А для того, чтобы весь этот процесс остался в строгой тайне, не было лишних свидетелей, в разведенный костер кинули того пешехода, где он заживо и сгорел.
Читать дальше...
В 50-х годах многочисленные заявления стали поступать от родственников осужденных о пересмотре дел. Поручения исходили от Прокуратуры области, где пом. прокурора по надзору за следствием в органах Госбезопасности был Волков Анатолий Константинович. Это по делам поднадзорным органам прокуратуры. И от пом. Военного прокурора СибВо – Ларионова Ивана Абрамовича – по делам, поднадзорным Военной Прокуратуре. Ведь кроме упомянутой выше «контрреволюционной» организации, участники которой обвинялись по ст.58-10-11 УК РСФСР, сфабрикованы были дела на большое число участников других «контрреволюционных» организаций, обвинявшихся в шпионаже, измене Родине, диверсии вредительстве и т.д. поднадзорных Военной прокуратуре. Около пяти лет десятку работников следственного отдела УКГБ по Томской области пришлось посвятить проверке обоснованности обвинения граждан в надуманных преступлениях. Чего только не было в их «признательных» показаниях!
Это взрывы мостов через реки Томь и Обь, которых не было; взрывы пихтовых заводов, электростанций и т.д. Приходилось допрашивать тысячи свидетелей, знавших осужденных, чтобы установить истину, разъезжая по районам области. И, как правило, все обвинения, которые вменялись в вину осужденным, не находили своего подтверждения. А бывшие работники НКВД, которых удалось разыскать, как Карпов Сафон Петрович – Нарымский окротдел, Салтымаков, Казанцев, Лев и др., уже работники областного аппарата УКГБ, показали, что фальсификацией следственных дел они вынуждены были заниматься «сверху» в силу той политической обстановки.
В процессе пересмотра дел этой категории было установлено, что подписывать протоколы или оставлять отпечатки пальцев обвиняемые вынуждены были под физическим или моральным воздействием. Широко применялись недозволенные методы ведения следствия: угроза оружием, зажим между дверями и косяком пальцев руки и последующим давлением с вызовом нестерпимой боли; сидением часами на спинках стульев и т.д.
Как приводилось исполнение приговора - Решение Тройки? В г.Колпашево, как показал один из исполнителей Караваев Сергей, была создана специальная бригада. Для поддержания их боевого духа постоянно давался спирт. Рядом со зданием Окротдела НКВД была большая площадка, обнесенная высоким забором, там была вырыта яма, куда можно было подойти по специально устроенному трапу. В момент расстрела исполнители находились в укрытии, а при подходе арестованного к определенному месту раздавался выстрел, и он сваливался в яму.В целях экономии патронов была внедрена система удушия петлей с применением мыла.
Вот одни из эпизодов того времени. Будучи пьяными, исполнители решили поглумиться над молодой возлюбленной парой, оказавшейся приговоренной к расстрелу. Под предлогом сохранения жизни им предложили совершить половой акт со связанными руками на глазах у исполнителей. Молодой человек выполнил волю своих повелителей, и в этот момент были накинуты и затянуто петли на обе жертвы.
В конце 60-х годов р.Обь стала размывать берег, где производились расстрелы в Колпашево. Останки расстрелянных вымывалась водой и уносились в неизвестность.
В г.Томске имел место и такой эпизод. Ночью на двух автомашинах, загруженных трупами расстрелянных, выехали работники НКВД в лес за город для сжигания трупов. Операция проходила строго секретно. Никто из посторонних не должен знать о месте сжигания и о самом факте сжигания трупов.
Однако на рассвете в лесу попал пешеход, идущий навстречу автомашин. Руководивший операцией сотрудник обратил внимание, что из-под брезента, которым был укрыт кузов машины, торчит нога. Это дало основание полагать, что встретившийся пешеход понял о цели перевозки. Последнему предложили ехать до места, где было организовано сжигание трупов. А для того, чтобы весь этот процесс остался в строгой тайне, не было лишних свидетелей, в разведенный костер кинули того пешехода, где он заживо и сгорел.
Читать дальше...
пятница, 25 ноября 2016 г.
воскресенье, 30 октября 2016 г.
Нелегальные письма заключенных сталинской эпохи...
Письмо, отправленное Иваном Руденко из тюрьмы, было спрятано в пуговицу кителя, который он отдал жене на стирку:
Край оборван]… милая… дорогая уже 12,5 месяца разлуки. Как вы там живы. Что было с тобой. Не … ли [вы] называть меня отцом?
[…] 23/3-37 я возвращался из НКПС [Народный комиссариат путей сообщения]… у ворот дома брюнетка… отвезли на Лубянку… сразу в одиночку 95 суток… допросы… 5 суток без сна и еды следователь… 3 человека… а я один [потом] десять суток карцера угрозы издевательства… требовали подписать на себя ложь. Я отказался. Потом показали подложные показания на меня Головина, Фурмана, [Кармазина], [Валиса] и других. Я всему верил, плакал… доведенный до сумасшествия, измученный в июне подписал. Тогда перевели в общую камеру, перестали мучить.
В июле в тюрьме я узнал, что все это провокация и таких показаний на меня не было. Не давали... писать протест и не вызывали на допросы… Сентябре... добился написал следователю большой протест. Просил приложить к делу. Следователь [это читал] потребовал отказаться. Я настоял. [Били] издевались, посадили в карцер на 26 суток темный холодный сырой… раздетого.
480 грамм хлеба и кружка воды. Думал умру - выдержал. за мой отказ предъявили мне обвинение по пункту 1-а т.е. измена родине. Это обвинение следователь снимал если откажусь от протеста. Я согласился. Следствие закончено 18.12.38. ожидаю [суда]" [...]
Иван Руденко 9 мая 1939 года был приговорен с расстрелу военной коллегией Верховного суда. Приговор приведен в исполнение в тот же день.
Директор архива международного "Мемориала"Алена Козлова:
- Пока человек не был осужден, пока он был в статусе подследственного, он не имел права на переписку. И даже после вынесения приговора, уже на этапе, возможность написать письмо была только из пересыльной тюрьмы или пересыльного лагеря.
У людей, которые ехали по этапу, не было точных сведений о том, куда их везут. Но они все равно стремились сообщить родственникам, что живы, что направляются к месту отбытия наказания.
Поэтому они писали "эшелонные весточки". Для этого использовались подручные материалы - как правило, курительная бумага. Она, хотя и являлась дефицитом, все же была разрешена официально для передачи заключенным.
Такие весточки заключенные выбрасывали на железнодорожное полотно через сливное отверстие вагонного туалета или в форточку, просовывали между досками вагонов. Чаще всего это делали, когда поезд проезжал крупные станции. Так была больше вероятность, что их послание подберут. Но никаких гарантий того, что кто-то не только заметит, но и отправит весточку по указанному адресу, конечно, не было.
Большинство "эшелонных весточек", которые есть у нас в архиве, - это доставленные адресатам послания, переданные "Мемориалу" родственниками авторов. Например, мы знаем случай, когда женщина-заключенная выбросила из вагона пудреницу с номером телефона внутри. Подобравший пудреницу человек позвонил по этому номеру ее близким, встретился с ними и передал им "посылку".
Мы знаем, что нелегальную переписку с родственниками вели и те, кто находился под следствием в тюрьмах. Поскольку передачи пищи и белья были разрешены, подследственные зашивали письма в швы одежды или в тканевые мешочки, в которых им передавали еду. При этом с одной стороны решетки арестанты учили друг друга, как прятать письма, а с другой стороны их близкие в очередях учили друг друга, как эти письма найти.
Впрочем, обойти запрет на переписку получалось далеко не всегда. Нам известен достоверно случай, когда содержавшийся в тюрьме арестант вышил письмо своим близким на носовом платке и отдал сокамернику, который выходил на свободу. Тот оказался провокатором и передал послание в НКВД. Автор этого уникального письма пережил репрессии и много лет спустя получил доступ к своему следственному делу, где и обнаружил платок в качестве улики.
Читать дальше...
Край оборван]… милая… дорогая уже 12,5 месяца разлуки. Как вы там живы. Что было с тобой. Не … ли [вы] называть меня отцом?
[…] 23/3-37 я возвращался из НКПС [Народный комиссариат путей сообщения]… у ворот дома брюнетка… отвезли на Лубянку… сразу в одиночку 95 суток… допросы… 5 суток без сна и еды следователь… 3 человека… а я один [потом] десять суток карцера угрозы издевательства… требовали подписать на себя ложь. Я отказался. Потом показали подложные показания на меня Головина, Фурмана, [Кармазина], [Валиса] и других. Я всему верил, плакал… доведенный до сумасшествия, измученный в июне подписал. Тогда перевели в общую камеру, перестали мучить.
В июле в тюрьме я узнал, что все это провокация и таких показаний на меня не было. Не давали... писать протест и не вызывали на допросы… Сентябре... добился написал следователю большой протест. Просил приложить к делу. Следователь [это читал] потребовал отказаться. Я настоял. [Били] издевались, посадили в карцер на 26 суток темный холодный сырой… раздетого.
480 грамм хлеба и кружка воды. Думал умру - выдержал. за мой отказ предъявили мне обвинение по пункту 1-а т.е. измена родине. Это обвинение следователь снимал если откажусь от протеста. Я согласился. Следствие закончено 18.12.38. ожидаю [суда]" [...]
Иван Руденко 9 мая 1939 года был приговорен с расстрелу военной коллегией Верховного суда. Приговор приведен в исполнение в тот же день.
Директор архива международного "Мемориала"Алена Козлова:
- Пока человек не был осужден, пока он был в статусе подследственного, он не имел права на переписку. И даже после вынесения приговора, уже на этапе, возможность написать письмо была только из пересыльной тюрьмы или пересыльного лагеря.
У людей, которые ехали по этапу, не было точных сведений о том, куда их везут. Но они все равно стремились сообщить родственникам, что живы, что направляются к месту отбытия наказания.
Поэтому они писали "эшелонные весточки". Для этого использовались подручные материалы - как правило, курительная бумага. Она, хотя и являлась дефицитом, все же была разрешена официально для передачи заключенным.
Такие весточки заключенные выбрасывали на железнодорожное полотно через сливное отверстие вагонного туалета или в форточку, просовывали между досками вагонов. Чаще всего это делали, когда поезд проезжал крупные станции. Так была больше вероятность, что их послание подберут. Но никаких гарантий того, что кто-то не только заметит, но и отправит весточку по указанному адресу, конечно, не было.
Большинство "эшелонных весточек", которые есть у нас в архиве, - это доставленные адресатам послания, переданные "Мемориалу" родственниками авторов. Например, мы знаем случай, когда женщина-заключенная выбросила из вагона пудреницу с номером телефона внутри. Подобравший пудреницу человек позвонил по этому номеру ее близким, встретился с ними и передал им "посылку".
Мы знаем, что нелегальную переписку с родственниками вели и те, кто находился под следствием в тюрьмах. Поскольку передачи пищи и белья были разрешены, подследственные зашивали письма в швы одежды или в тканевые мешочки, в которых им передавали еду. При этом с одной стороны решетки арестанты учили друг друга, как прятать письма, а с другой стороны их близкие в очередях учили друг друга, как эти письма найти.
Впрочем, обойти запрет на переписку получалось далеко не всегда. Нам известен достоверно случай, когда содержавшийся в тюрьме арестант вышил письмо своим близким на носовом платке и отдал сокамернику, который выходил на свободу. Тот оказался провокатором и передал послание в НКВД. Автор этого уникального письма пережил репрессии и много лет спустя получил доступ к своему следственному делу, где и обнаружил платок в качестве улики.
Читать дальше...
суббота, 29 октября 2016 г.
Дополнительный лимит на изъятие детей...
Жуковский Семён Борисович в январе 1940 года Военной коллегией Верховного суда СССР приговорён к высшей мере наказания, и на следующий день после вынесения приговора 24 января 1940 года расстрелян. Реабилитирован в 1955 году.
Читать дальше...
"За нанесение вреда колхозному строю..."
Простого деревенского пацана Гришу Путилова «черный ворон» увез ночью в скорбном 1938-м. Дяденьки из НКВД предпочитали работать в темноте. Поэтому никто не видел отчаянных слез Гришиной мамы, остолбеневшей посреди бедной избы. Никто не мог и не смел оценить всю нелепость ситуации, ведь новоиспеченному «врагу народа» в ту пору едва сравнялось четырнадцать.
Грише было одиннадцать лет, когда в 1935 году умер отец. В семье было пятеро детей, шестого мать носила под сердцем. Сестренка родилась, когда отца уже не было. Среди жителей деревни Усановка эта семья ничем не выделялась. Путиловы, как и все, трудились в колхозе, бедствовали и голодали. Гриша тоже работал - развозил воду. О политике по малолетству представление имел весьма смутное. Все началось с простой детской шалости. Возле деревенской кузницы лежали свезенные в ремонт телеги. Гришка вместе с дружком Федькой Борисовым катал по траве давно отвалившееся колесо, которое по закону подлости выскользнуло из ребячьих рук и скатилось в реку. Мимо проезжал деревенский участковый. «Пошто портите колхозное имущество?» - возмутился он. Гришку с Федькой отвезли в район, в участок... Там побранили да отпустили, и все скоро забылось.
О друзьях-«вредителях» вспомнили зимой. Их арестовали 24 января 1938 года. Так Гриша оказался в тюрьме городка Кунгур, где в течение восьми месяцев ломал голову над тем, в чем он повинен перед родной советской властью. В бумаге, предъявленной мальчишке в августе 1938-го, значилось, что он осужден сроком на пять лет по грозной политической статье 58-7,11 «за нанесение вреда колхозному строю путем выведения из строя народного имущества и организацию групповых незаконных сборищ». До шестнадцати лет Гриша отбывал срок в детской трудовой колонии. По сравнению с голодом и нищетой в деревне жизнь в заключении показалась мальчишке сносной, потому что у малолеток-колонистов, в отличие от их свободных сверстников, был гарантированный паек. Потом Гришу Путилова направили в лагерь в Архангельск, где неподалеку возводился очередной объект коммунистической стройки - город Молотовск. Григорий Павлович и по сей день помнит барак с двойными нарами из «кругляка» (маленьких жестких палочек). На такой сомнительной постели, где одеялом служила телогрейка, а подушкой собственная шапка, после бесконечно долгого трудового дня вытягивали изможденные тела бесправные зэки. В каждом бараке их было по сто человек. По утрам коченели от холода, но все же вставали и шли «делать норму», чтобы получить черпак баланды, где «крупинка за крупинкой бегает с дубинкой». Как-то раз случилась в лагере эпидемия брюшного тифа, и люди стали умирать каждый день.
- По утрам разносили хлебный паек, - вспоминает Григорий Павлович. - Если кто-то замечал, что сосед по нарам мертв, то старался об этом помалкивать. Ну, спит человек себе и спит. Получит зэк кусочек хлеба за усопшего соседа и только потом сообщает о его смерти. Постепенно привык деревенский парнишка к кошмарному лагерному бытию, огляделся и подумал: «Люди-то какие вокруг - сплошь порядочные да культурные. Значит, ничего страшного, что и меня посадили. Наверное, вся страна сейчас в лагере сидит». На полном серьезе Гриша так рассуждал.
В сорок первом политзаключенного Путилова из Архангельска перевели в Ухту. Слухи в лагере распространялись быстро. Сказывали, что в Ухте в седьмом бараке четырнадцатого лагпункта сидел академик Королев. Но в сорок первом ученого увезли в Москву. Его талант мог еще понадобиться воюющей стране.
- Заключенные были хуже скотины, - рассказывает Григорий Павлович. - Охранники назначались обязательно из уголовников, политическим не доверяли. Утром давалась команда: «Подъем без последнего». Последнего пристреливали. На моих глазах не раз убивали охранники тех, кто отстал от строя или немного отошел в сторону. Об убитых никто не спрашивал. Могил зимой не копали. Весной, когда сходил снег, трупы плыли по реке, словно сплавляемый лес. Григорий Павлович считает, что родился в рубашке. Не однажды смерть, обдав его ледяным дыханием, проходила совсем рядом. Особенно страшным был 1943 год. Ослабевших от голода заключенных направили на лесоповал. Норма выработки была немыслимой - каждый должен был заготовить пять кубометров дров. За это полагался хлебный паек в 700 граммов и котелок жидкой баланды. Но мало было счастливчиков, которые добивались такой выработки. Гришу Путилова спас изолятор, в котором он оказался за невыполнение нормы. А в изоляторе - о счастье! - давали столько же хлеба, сколько и тем, кто надрывался на лесоповале. Позже Григорий узнал, что из тридцати восьми человек, которых перевели вместе с ним из одного лагпункта в другой, в живых осталось лишь шестеро...
Из изолятора парня направили в «командировку» вместе с изыскательской геологической партией, сформированной из тех же политзаключенных. Они делали разбивку перед прокладкой дороги от базы Каменка до пятого лагпункта. От лютых морозов руки сводило так, что трудно было удержать рейку и теодолит. А от слабости и голода даже говорить было тяжело. Их было шестеро - молодых, замордованных, невинно осужденных. Однажды на базе Каменка случилась кража - скорее всего, это было дело рук уголовников. Обвинили политзаключенных. В наказание ночью всех шестерых вывели на мороз и оставили до утра. Утром на работу смогли выйти лишь четверо. Два окоченевших тела остались лежать на снегу.
Как-то раз в 1943-м Гришу увидел начальник лагеря и сказал: «Да ты ведь, парень, вроде освободиться должен». А парень уже и дни считать перестал... Все эти годы письма домой писать не разрешали, и семья ничего о нем не знала. Освободили без права выезда и направили работать на нефтяную шахту. Тогда уж Григорий и письмо матери отписал. Нефть нужна была для войны, и шахтерам давали бронь. И вновь судьба свела Гришу с неординарной личностью. Механиком шахты был политзаключенный Жасминов. Известный химик отсидел к тому времени на зоне с десяток лет. Загранкомандировки ученого сыграли с ним злую шутку. Обвиненный в шпионаже, он был арестован в день своей свадьбы. Жасминов рассказывал шахтерам, как однажды уже из лагеря его увезли в Москву. Надеялся, что его дело начнут пересматривать. Но был дан приказ - составить проект взрыва храма Христа Спасителя. После взрыва храма, который автор проекта не видел, Жасминов вновь был водворен в острог.
В родную деревню Григорий смог вернуться только в 1946 году. Тогда же вернулся с фронта старший брат, убежденный комсомолец.
- Ничего, - утешал брат, - начнешь жизнь сначала, все еще узнают тебя...
Год спустя Григорий женился на девчонке из своей деревни. Клеймо «врага народа» преследовало Григория Путилова долгие годы, несмотря на то что на работе он буквально выкладывался и, будучи бригадиром тракторной бригады, участвовал в сельхозвыставках. Но чуть какая неполадка в технике, являлся начальник КГБ, все проверял и заявлял: «Ты, Путилов, о своем прошлом не забывай!»
В Тольятти Григорий Павлович перебрался, уже будучи на пенсии. Живет в частном секторе, на судьбу не сетует, считает, что везло ему в жизни на хороших людей. Здоровье, правда, пошаливает. Сказались годы, проведенные в лагере, и то, что однажды, когда работал на шахте, двое суток пролежал под завалом. Из всей смены живым откопали одного его. Опять же - в рубашке рожден.
Реабилитировали в 1989 году, ездил хлопотать в Пермь. Следователь КГБ, к великому удивлению, вынес толстенное дело, разросшееся вокруг ненароком утопленного колеса. Из этого дела Григорий Павлович узнал, что вплоть до 1964 года был на заметке. А дружки, с которыми не раз выпивал, следили за ним и о каждом шаге докладывали куда следует. Однако Григорий Павлович не держит зла на этих мужиков, считает, что хороших людей на свете больше. Вернее, было больше. Их-то он достаточно повидал там, в лагере.
Место хранения дела: Пермский государственный архив новейшей истории ф.643/2 оп.1 д.26867 л.1
Источник: http://bessmertnybarak.ru/article/delo_ob_utoplennom_kolese/
Читать дальше...
вторник, 24 мая 2016 г.
Ольга Берггольц "Запретный дневник"...
14/XII-39 Ровно год тому назад я была арестована.
Ощущение тюрьмы сейчас, после 5 месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. И именно ощущение, т. е. не только реально чувствую, обоняю этот тяжкий запах коридора из тюрьмы в "Большого дома", запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние посторонней заинтересованности, страха, неестественного спокойствия и обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы.
...Да, но зачем все-таки подвергали меня все той же муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби)?
И это безмерное, безграничное, дикое человеческое страдание, в котором тонуло мое страдание, расширяясь до безумия, до раздавленности?
Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: "Живи".
...А может быть, это и есть настоящая зрелость? Может быть, и не нужна "система"? Может быть, раздробленность такая появилась оттого, что слишком стройной была система, слишком неприкосновенны фетиши и сама система была системой фетишей? Остается путь, остается история, остается наша молодость, наши искания, наша вера - все остается. Ну, а вывод-то какой мне сделать - в романе, чему учить людей-то? Экклезиастическому "так было - так будет"? Просто дать ряд картин, цепь размышлений по разным поводам - и всё? А общая идея? А как же писать о субъекте сознания, выключив самое главное - последние два-три года, т.е. тюрьму? Вот и выходит, что "без тюрьмы" нельзя и с "тюрьмой" нельзя... уже по причинам "запечатанности". А последние годы - самое сильное, самое трагичное, что прожило наше поколение, я же не только по себе это знаю.
Ну ладно. Кончу - обязательно к Новому году, кончу правку истории и возьмусь только за художественное, и буду писать так, как будто бы решительно все и обо всем можно писать, с открытой душой, сорвав "печати", безжалостно и прямо, буду пока писать то, что обдумала до тюрьмы (включая человечность, приобретенную мною там, и осмысляя наш путь по-взрослому), а там видно будет, к концу...
Да, но вот год назад я сначала сидела в "медвежатнике" у мерзкого Кудрявцева (следователь), потом металась по матрасу возле уборной - раздавленная, заплеванная, оторванная от близких, с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет, а сегодня я дома, за своим столом, рядом с Колей (Н.С. Молчанов - муж Берггольц) (это главное!), и я - уважаемый человек на заводе, пропагандист, я буду делать доклад о Сталине, я печатаюсь, меня как будто уважает и любит много людей... (Это хорошо все, но не главное.) Значит, я победитель?
Ровно год назад Кудрявцев говорил мне: "Ваши преступления, вы - преступница, двурушница, враг народа, вам никогда не увидеть мужа, ни дома, вас уже давно выгнали из партии". Сегодня - все наоборот. Значит, я - победитель? О нет!
Нет, хотя я не хочу признать себя и побежденной. Еще, все еще не хочу. Я внутренне раздавлена тюрьмой, такого признания я не могу сделать, несмотря на все бремя в душе и сознании.
Я покалечена, сильно покалечена, но, кажется, не раздавлена. Вот на днях меня будут утверждать на парткоме. О, как страстно хочется мне сказать: "Родные товарищи! Я видела, слышала и пережила в тюрьме то-то, то-то и то-то... Это не изменило моего отношения к нашим идеям и к нашей родине и партии. По-прежнему, и даже в еще большей мере, готова я отдать им все свои силы. Но все, что открылось мне, болит и горит во мне, как отрава. Мне непонятно то-то и то-то. Мне отвратительно то-то. Такие-то вот вещи кажутся мне неправильными. Вот я вся перед вами - со всей болью, со всеми недоумениями своими".
Но этого делать нельзя. Это было бы идеализмом. Что они объяснят?
Первый муж Берггольц Борис Корнилов был расстрелян 21 февраля 1938 года. 13 декабря 1938 года поэтесса была арестована по обвинению «в связи с врагами народа» и как участник контрреволюционного заговора против Ворошилова и Жданова, в заключении после побоев разрешилась мертворождённым ребёнком. 3 июля 1939 года была освобождена и полностью реабилитирована.
Читать дальше...
Ощущение тюрьмы сейчас, после 5 месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. И именно ощущение, т. е. не только реально чувствую, обоняю этот тяжкий запах коридора из тюрьмы в "Большого дома", запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние посторонней заинтересованности, страха, неестественного спокойствия и обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы.
...Да, но зачем все-таки подвергали меня все той же муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби)?
И это безмерное, безграничное, дикое человеческое страдание, в котором тонуло мое страдание, расширяясь до безумия, до раздавленности?
Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: "Живи".
...А может быть, это и есть настоящая зрелость? Может быть, и не нужна "система"? Может быть, раздробленность такая появилась оттого, что слишком стройной была система, слишком неприкосновенны фетиши и сама система была системой фетишей? Остается путь, остается история, остается наша молодость, наши искания, наша вера - все остается. Ну, а вывод-то какой мне сделать - в романе, чему учить людей-то? Экклезиастическому "так было - так будет"? Просто дать ряд картин, цепь размышлений по разным поводам - и всё? А общая идея? А как же писать о субъекте сознания, выключив самое главное - последние два-три года, т.е. тюрьму? Вот и выходит, что "без тюрьмы" нельзя и с "тюрьмой" нельзя... уже по причинам "запечатанности". А последние годы - самое сильное, самое трагичное, что прожило наше поколение, я же не только по себе это знаю.
Ну ладно. Кончу - обязательно к Новому году, кончу правку истории и возьмусь только за художественное, и буду писать так, как будто бы решительно все и обо всем можно писать, с открытой душой, сорвав "печати", безжалостно и прямо, буду пока писать то, что обдумала до тюрьмы (включая человечность, приобретенную мною там, и осмысляя наш путь по-взрослому), а там видно будет, к концу...
Да, но вот год назад я сначала сидела в "медвежатнике" у мерзкого Кудрявцева (следователь), потом металась по матрасу возле уборной - раздавленная, заплеванная, оторванная от близких, с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет, а сегодня я дома, за своим столом, рядом с Колей (Н.С. Молчанов - муж Берггольц) (это главное!), и я - уважаемый человек на заводе, пропагандист, я буду делать доклад о Сталине, я печатаюсь, меня как будто уважает и любит много людей... (Это хорошо все, но не главное.) Значит, я победитель?
Ровно год назад Кудрявцев говорил мне: "Ваши преступления, вы - преступница, двурушница, враг народа, вам никогда не увидеть мужа, ни дома, вас уже давно выгнали из партии". Сегодня - все наоборот. Значит, я - победитель? О нет!
Нет, хотя я не хочу признать себя и побежденной. Еще, все еще не хочу. Я внутренне раздавлена тюрьмой, такого признания я не могу сделать, несмотря на все бремя в душе и сознании.
Я покалечена, сильно покалечена, но, кажется, не раздавлена. Вот на днях меня будут утверждать на парткоме. О, как страстно хочется мне сказать: "Родные товарищи! Я видела, слышала и пережила в тюрьме то-то, то-то и то-то... Это не изменило моего отношения к нашим идеям и к нашей родине и партии. По-прежнему, и даже в еще большей мере, готова я отдать им все свои силы. Но все, что открылось мне, болит и горит во мне, как отрава. Мне непонятно то-то и то-то. Мне отвратительно то-то. Такие-то вот вещи кажутся мне неправильными. Вот я вся перед вами - со всей болью, со всеми недоумениями своими".
Но этого делать нельзя. Это было бы идеализмом. Что они объяснят?
Первый муж Берггольц Борис Корнилов был расстрелян 21 февраля 1938 года. 13 декабря 1938 года поэтесса была арестована по обвинению «в связи с врагами народа» и как участник контрреволюционного заговора против Ворошилова и Жданова, в заключении после побоев разрешилась мертворождённым ребёнком. 3 июля 1939 года была освобождена и полностью реабилитирована.
Читать дальше...
четверг, 31 марта 2016 г.
Единоличница...
– В чем выражалась ваша связь со священником Любимовым?
– Связь была по службе в церкви.
– Какие были у вас разговоры во время посещения друг друга?
– Во время посещения моей квартиры священник вел разговор, что церковь надо через верующих поддерживать, – может быть, через год-два что-нибудь изменится к лучшему.
– Что хотел этим сказать Любимов? – ожидал ли он через год или два изменения власти?
– Он говорил, что, может, придет время, когда церковь будет служить как и прежде, – относительно перемены власти он ничего не говорил.
– Следствием установлено, что вы, как церковная староста, собирали единоличников и среди них вели антисоветскую агитацию, чтобы они не ходили в колхоз и не платили государству налоги.
– Да, я собирала единоличников и вела с ними разговоры о колхозном строительстве и неуплате налогов, так как у меня самой сельсовет отобрал корову за неуплату налогов.
– Признаете ли вы себя виновной в антисоветской агитации против советской власти и колхозного строя?
– Виновной себя в антисоветской агитации не признаю, я только говорила против колхозного строя, что колхозное строительство – это дело плохое.
– Вы говорили, что советская власть грабит народ?
– Этих разговоров с моей стороны не было, я говорила о том, что платить налог не стану.
9 марта 1938 года тройка НКВД приговорила Надежду Петровну к расстрелу. Расстреляна 14 марта 1938 г. в Москве: http://bessmertnybarak.ru/Abakumova_Nadezhda_Petrovna/
Читать дальше...
понедельник, 15 февраля 2016 г.
Валуевы...
1. Валуев Дмитрий Иванович
Родился в 1909 г., Богородский окр. Тульская губ., г. Карачево; русский; образование низшее; б/п; без определ.занятий. Проживал: Московская обл., г. Подольск, Революционный проспект, 6.
Арестован 7 августа 1930 г.
Приговорен: Коллегией ОГПУ 7 сентября 1930 г., обв.: вредительстве.
Расстрелян 7 сентября 1930 г. Место захоронения - место захоронения - Москва, Ваганьковское кладбище. Реабилитирован в январе 1989 г. на основании ст.1 УПВС
2. Валуев Егор Григорьевич
Родился в 1880 г., Западная обл., Сухиничский р-н, д. Бордыкино; б/п; колхозник. Проживал: Западная обл., Сухиничский р-н, д. Бордыкино.
Приговорен: Тройка при УНКВД Западной обл. 29 сентября 1937 г., обв.: по ст. 58 п. 10, 11 УК РСФСР.
Приговор: ВМН Расстрелян 12 октября 1937 г.
3. Валуев Егор Иванович
Родился 06.01.1901, д.Давыдовское Тульского уезда Тульской губ.; русский; образование начальное; б/п; слесарь на заводе "Красный плуг".. Проживал: с.Давыдовское..
Арестован 16 ноября 1936 г.
Приговорен: ВКВС СССР 17 июня 1937 г., обв.: намерении совершить теракт и участии в к.-р. террористической организации..
Расстрелян 17 июня 1937 г. Место захоронения - место захоронения - Москва, Донское кладбище. Реабилитирован 14 июня 1958 г. ВКВС СССР
4. Валуев Ермолай Захарович
Родился в 1889 г., д. Горбачи Могилевской губ.; русский; грамотный; колхозник. Проживал: с. Войково Нижнеингашского р-на КК.
Арестован 14 мая 1938 г.
Приговорен: тройкой УНКВД КК 11 июня 1938 г., обв.: вредительстве.
Приговор: ВМН Расстрелян 22 августа 1938 г. Место захоронения - в г. Канске. Реабилитирован 30 мая 1959 г. Красноярским крайсудом.
5. Валуев Исай Кириллович
Родился в 1897 г., Смоленская губ., дер. Альтово; русский; б/п; без определенных занятий. Проживал: Иркутская обл., г. Нижнеудинске.
Арестован 8 сентября 1937 г.
Приговорен: Тройка при УНКВД Иркутской обл. 28 декабря 1937 г., обв.: по ст. ст. 19, 58-2, 58-10, 58-11 УК РСФСР.
Приговор: расстрел. Расстрелян 8 января 1938 г. Место захоронения - г. Иркутск. Реабилитирован 19 января 1960 г. реабилитирован определением Военного трибунала ЗабВО
6. Валуев Михаил Никитович
Родился в 1885 г., Московская обл., Перемышльский р-н, дер. Колышово; русский; образование низшее; б/п; Член колхоза им. Тельмана. Проживал: Московская обл., Перемышльский р-н, дер. Колышово.
Арестован 9 августа 1937 г.
Приговорен: тройкой при УНКВД по Московской обл. 28 августа 1937 г., обв.: контрреволюционной агитации.
Расстрелян 30 августа 1937 г. Место захоронения - место захоронения - Московская обл., Бутово. Реабилитирован в мае 1989 г.
7. Валуев Николай Семенович
Родился в 1883 г. русский; Работал кузнецом на ипподроме в г. Благовещенске.
Приговорен: тройка при УНКВД по ДВК
Приговор: ВМН Расстрелян 15 ноября 1938 г.
8. Валуев Николай Федосеевич
Родился в 1891 г., с. Черкассы Енисейской губ.; русский; Работал на шахте № 1, горный смотритель.
Проживал: г. Балея Балейского р-на Балейского р-на Читинской обл..
Арестован 23 июля 1937 г.
Приговорен: тройкой УНКВД по Читинской обл. 11 ноября 1937 г., обв.: по ст. 58-7 УК РСФСР.
Приговор: к ВМН. Расстрелян 3 декабря 1937 г. Реабилитирован 11 марта 1959 г. Читинским облсудом.
9. Валуев Петр Григорьевич
Родился в 1896 г., Тамбовская обл.; русский; Проживал: г. Москва.
Арестован в 1936 г.
Приговорен: тройка при УНКВД по Дальстрою 23 апреля 1938 г., обв.: контрреволюционная агитация.
Расстрелян 16 мая 1938 г. Реабилитирован в марте 1956 г.
10. Валуев Петр Иванович
Родился в 1901 г., Карелия, Петровский р-н, Пялозеро, Пялозерский с/с,; карел; б/п; десятник ЛПХ. Проживал: Карелия, Петровский р-н, Пялозеро, Пялозерский с/с,.
Арестован 14 сентября 1937 г.
Приговорен: тройка при НКВД КАССР 17 сентября 1937 г., обв.: по ст. 58-2-9-11.
Приговор: расстрелян Расстрелян 20 сентября 1937 г. Место захоронения - окрестности г. Петрозаводск. Реабилитирован 1 ноября 1958 г. ВС КАССР
11. Валуев Сергей Александрович
Родился в 1891 г., г. Москва; русские; б/п; Ярцевская ф-ка им.Молотова Смоленской обл., зам. бухгалтера.
Арестован 27 февраля 1938 г. Ярцевским РО УНКВД
Приговорен: Тройка УНКВД Смоленской обл. 3 марта 1938 г.
Приговор: Расстрел. Расстрелян 13 марта 1938 г. Реабилитирован 11 декабря 1958 г. Смоленский областной суд
Источник: http://lists.memo.ru/d6/f146.htm
Читать дальше...
воскресенье, 20 декабря 2015 г.
Матвей Петрович Бронштейн...
(19 ноября (2 декабря) 1906 — 18 февраля 1938) — советский физик-теоретик. Родился в Виннице (Подольская губерния) в семье врачей. В 1930 окончил физфак ЛГУ и 1 мая 1930 года поступил в теоротдел ЛФТИ на должность лаборанта. Доктор физико-математических наук (1935). Известен классическими работами в области релятивистской квантовой теории, астрофизики, космологии и теории гравитации. Профессор ЛПИ и ЛГУ, автор научно-популярных книг по физике — «Строение вещества» и «Атомы, электроны и ядра» (1935, ОНТИ, переизданы Физматгизом в 1980), «Солнечное вещество» (1936, Детгиз, переиздана Физматгизом в 1957 и 1990) и др.
Вклад Бронштейна в создание квантовой теории гравитации и популяризацию науки высоко оценивали отечественные и зарубежные учёные.
Арестован 6 августа 1937 года в Киеве, где проводил свой отпуск. Включен под № 11 в список «Ленинградская область» на 81 человека по 1-й категории от 3 февраля 1938 года, список представлен нач. 8-го отдела ГУГБ НКВД В. Е. Цесарским. Подписи: Сталин, Ворошилов, Молотов, Каганович.
18 февраля 1938 приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР под председательством корвоенюриста Матулевича к расстрелу по статье 58-8-11 УК РСФСР, расстрелян в тот же день.
Был женат на Лидии Чуковской. Ей было объявлено, что приговор мужа «десять лет без права переписки», за ней приходили как за членом «врага народа», но Чуковская была в Москве, а потом жила в Киеве у родителей Бронштейна. Отец Чуковской, Корней Чуковский, после двух лет хождения по инстанциям и нескольких встреч с Василием Ульрихом лишь в конце 1939 года узнал о том, что зятя нет в живых. Однако Лидия не теряла надежды и только в 1940 году, когда она добилась свидания с начальником Управления НКВД СССР по Ленинградской области Сергеем Гоглидзе, тот подтвердил, что её муж погиб.
Реабилитирован посмертно определением № 44-028 603/56 Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 9 мая 1957 года.
Читать дальше...
пятница, 9 октября 2015 г.
Агент иностранного империализма...
Мария Лейко — звезда немого кино, снималась у Фридриха Мурнау, актриса Латышского государственного театра «Скатувэ». Была репрессирована во время Большого террора в 1937. Беспартийная, латышка по национальности.
Актриса с 1917 года начала сниматься в немом кинематографе Германии, где её фильмы пользовались большим успехом. С появлением звукового кино продолжала работать в театре.
В Берлине у Марии Лейко родилась и выросла дочь, названная по имени героини Ибсена Нора. В 1930 году Нора вышла замуж за сотрудника советского посольства в Германии Сулико Чечевая, но вскоре мужа Норы отозвали и они уехали в Тбилиси, родной город мужа. В 1935 году Нора скончалась при родах и её маленькую дочь назвали в честь матери также Норой. Мария Лейко в это время жила в своей родной Риге, куда вернулась в 1933 году после прихода нацистов к власти в Германии.
Узнав о смерти дочери и рождении внучки Мария Лейко едет в Тбилиси, чтобы забрать маленькую Нору к себе. На обратном пути Мария Лейко задержалась на несколько дней в Москве и здесь руководители театра «Скатуве» уговорили её сыграть несколько сезонов в этом московском театре. Это было роковое решение.
В момент ареста 15 декабря 1937 года сотрудниками НКВД Мария Лейко проживала по адресу Москва, Оболенский пер., д.9, корп. 3, кв. 58. Мария Лейко была объявлена «агентом иностранного империализма» и по обвинению в принадлежности к «латышской контрреволюционной националистической фашистской организации» расстреляна 3 февраля 1938, захоронена на месте казни в Бутово.
Реабилитирована за отсутствием состава преступления 12 мая 1958 года. О судьбе внучки Норы, которой было менее трех лет в момент гибели актрисы, ничего неизвестно.
Читать дальше...
воскресенье, 30 августа 2015 г.
Эгиль Вейдеманис...
Советский художник (1924-2004), сын латышского стрелка, который после 1917 г. остался в России. Эгиль Карлович всю жизнь жил в Москве, о которой написал массу неплохих картин.
"Зимний вечер в Замоскворечье". 1968 г.
Но пришло время и выяснилось, что помимо Кремля и Замоскворечья в Москве есть еще Бутовский полигон. Место, где в 1937-38 гг. чекисты расстреляли и сбросили во рвы 20 000 человек, в том числе и отца художника. Отец после гражданской войны работал в латышском театре «Скатуве» в Москве, который был расстрелян почти в полном составе.
Возраст расстрелянных в Бутово был в диапазоне от 14 до 82 лет, всех национальностей и сословий, в т.ч. около 100 художников и более 900 священнослужителей. Сама техника расстрела на картине, правда, изображена не совсем исторически точно.
В такой манере, «с колес», НКВД расстреливало поляков в Катыни — выгоняли из машин в лес и стреляли. В Бутово все было немного по-другому. Здесь был специальный барак, куда примерно к часу ночи подвозили народ (до 400-500 чел. за ночь). Их заводили туда якобы для «санобработки» (один к одному как нацисты в своих лагерях). Там сверяли личность, раздевали, объявляли приговор.
Расстрельная команда в это время сидела в отдельном доме, пила водку. Только потом начинали выгонять на улицу на расстрел, по-одному. По завершении всего дела к утру бульдозерист засыпал яму.
Подборка антисоветской живописи разных лет: http://politolog.net/hot/nastoyashhij-russkij-mir-podborka-antisovetskoj-zhivopisi-raznyx-let/
Читать дальше...
"Зимний вечер в Замоскворечье". 1968 г.
Но пришло время и выяснилось, что помимо Кремля и Замоскворечья в Москве есть еще Бутовский полигон. Место, где в 1937-38 гг. чекисты расстреляли и сбросили во рвы 20 000 человек, в том числе и отца художника. Отец после гражданской войны работал в латышском театре «Скатуве» в Москве, который был расстрелян почти в полном составе.
Возраст расстрелянных в Бутово был в диапазоне от 14 до 82 лет, всех национальностей и сословий, в т.ч. около 100 художников и более 900 священнослужителей. Сама техника расстрела на картине, правда, изображена не совсем исторически точно.
В такой манере, «с колес», НКВД расстреливало поляков в Катыни — выгоняли из машин в лес и стреляли. В Бутово все было немного по-другому. Здесь был специальный барак, куда примерно к часу ночи подвозили народ (до 400-500 чел. за ночь). Их заводили туда якобы для «санобработки» (один к одному как нацисты в своих лагерях). Там сверяли личность, раздевали, объявляли приговор.
Расстрельная команда в это время сидела в отдельном доме, пила водку. Только потом начинали выгонять на улицу на расстрел, по-одному. По завершении всего дела к утру бульдозерист засыпал яму.
Подборка антисоветской живописи разных лет: http://politolog.net/hot/nastoyashhij-russkij-mir-podborka-antisovetskoj-zhivopisi-raznyx-let/
Читать дальше...
воскресенье, 21 июня 2015 г.
Как умер Мандельштам...
Девятая неделя (8–14 декабря)
В 11-м бараке все было так же, как и в других. Сыпной тиф проник, конечно, и сюда, вши ели нещадно. Кто-то, казалось, рассыпал их по нарам щедрыми пригоршнями.
Каждое утро уводили заболевших, и никого из них больше не видели...
Шестерка Моисеенко стала пятеркой: недосчитались Степана Моисеева из Иркутской области, физически крепкого, но хромого...
Между тем к власти в лагере, в том числе в карантинных бараках, пришли предоставленные самим себе санитары, — в основном это блатные и бытовики. В деле поддержания порядка в лагере начальство доверяло только им, социально близким.
В бараки они разносили хлеб, баланду, чай, сахар, а из бараков несли одежду потеплей да получше, которую выменивали на еду или даже отнимали (взамен оставляя тряпье). Жаловаться на мародеров было некому.
У Эмильевича после больницы был неплохой тулуп, пусть уже и потертый по тюрьмам и этапам. Санитары пытались его «выменять» — поэт не отдал, попытались отнять — но «пятерка» встала горой.
Десятая неделя (15–21 декабря)
Чем дальше в зиму, тем тяжелее и болезненнее Мандельштам переносил холод, голод и авитаминоз. Один из видевших его врачей (Иоганн Миллер) говорил о нем как о классическом пеллагрознике, но крайне истощенном и с нарушенной психикой.
Слабея, он стал впадать сначала как бы в сеансы напряженного молчания, а 20 декабря окончательно слег и практически больше не вставал.Сам почти не говорил, а на вопросы о самочувствии отвечал полушепотом: «Слабею».
Наранович все спрашивал: «Врача не вызвать?» — «Не надо!» — отвечал Мандельштам, не столько словами, сколько шепотом губ и покачиванием головы.
В этом состоянии его застигла лаконичная радиограмма, 15 декабря посланная из Москвы Евгением Яковлевичем Хазиным. В ней сообщалось, что деньги телеграфом высланы и что Надя — под Москвой.
Мандельштам сам просил в письме и о весточке, и о переводе, но сейчас, когда радиограмма пришла, он только пробежал ее глазами и кивнул. Он ослабел настолько, что даже привет из дома, не говоря уже о деньгах, стали ему безразличны.
Физически слабый, слабеющий и угасающий — он не падал духом и мужественно ждал конца. Лежал с открытыми глазами, левый глаз дергался уже и при молчании.
А может быть, он дергался потому, что внутренняя речь — его мысли и, быть может, стихи все еще звучали и не умолкали в нем?
Одиннадцатая неделя (22–27 декабря)
У паразитов — возбудителей сыпняка инкубационный период — 12–14 дней. Соответственно, 25 дней — это стандартный срок, на который вводится в таких случаях карантин.
И ровно 26 декабря карантин сняли по всей пересылке.
И не приходится удивляться: утром этого дня, часов примерно в десять-одиннадцать, все наличное население 11-го барака повели в баню, но не на помывку, а на санобработку.
Никаких исключений быть не могло: будь ты хоть при смерти, задуй хоть тайфун, — но свои 500 метров от барака до прожарки будь любезен пройти! А пока ты, стуча зубами, идешь или стоишь, проводилась, надо полагать, обработка и самого барака.
Накануне, 22–24 декабря, прошел сильный снегопад с метелью, дул шквалистый, северный ветер, 18 градусов мороза — дорожки были расчищены узкие. Снаружи 26 декабря было достаточно сурово.
«Пойдемте купаться, Осип Эмильевич», — сказал Ковалев. Мандельштам долго, очень долго собирался, завязывал шнурки, надевал пиджак и вязаную шапочку, складывал в узелок свою вторую рубашку, копался. Медленно сполз с нар, постояв на нижних; медленно прошел к двери барака. Все его терпеливо и молча ждали.
Путь был хотя и под горку, но 11-й барак шел медленно, очень медленно. Мандельштам еле переставлял ноги, глаза полузакрыты, под руку его поддерживали верные оруженосцы — Моисеенко и Ковалев.
Коль скоро это была прожарка, а не помывка, то в бане никакой воды не было — ни горячей, ни холодной. Деревянный пол обдавал таким холодом, на какой, кажется, не способны были ни цемент, ни лед. Когда пришли в раздевалку, все по команде разделись и повесили свою одежду и личные вещи на железные крючки, которые передали работающим зэкамсанитарам (мандельштамовские вещички развесил Ковалев).
Крючки вешали на железную стойку, а стойку загоняли в жаропечь, в которой и осуществлялась их санобработка — прожарка горячим паром и смертельными для насекомых газами. Обрабатывали и людей: волосяные покровы смачивали какой-то дурно пахнущей жидкостью (вероятно, раствором сулемы).
Одна скамейка на всех: люди сидели на корточках или ходили взад и вперед. Толпа голых, едва стоящих на ногах мужиков, три четверти часа дрожала и мерзла в ожидании своих прожаренных вещей, а Мандельштама от
холода аж трясло.
Но вот раздался выкрик хамским голосом: «Разбирай одежду!» Дверцы жарокамеры открылись, и прошпаренное, дымящееся, обожженное белье выехало из печи, из которой повалил пар и дым, запахло серой. Прижимая горячие комья к груди, обжигаясь о металлические пуговицы, люди чуть ли не бегом пролетали через пустую баню в другой отсек — в одевалку, чтобы побыстрей облачиться и освободить место для следующих, уже подмерзавших на улице.
Некоторые не выдерживали этой гигиенической пытки. Не выдержал ее и Мандельштам, чей больничный тулуп, заменивший желтое («эренбурговское») пальто, в прожарку не взяли: кожа в таком случае коробилась и приходила в негодность (тулуп забрали на обработку сулемой). Оставшись совсем без ничего, Мандельштам весь мелко задрожал.
Быть может, инфернальные серные испарения из жарокамеры и стали той последней каплей?..
Когда крикнули разбирать одежду, Мандельштаму стало плохо, и, положив левую руку на сердце, он рухнул на пол.
Совсем голый, с побледневшим лицом, без малейших признаков жизни!
Подбежали товарищи, тоже голые, сгрудились вокруг него. Затем повернули тело: никаких мышц, одна шкурка, — бесформенное, истощенное тело человека, боявшегося съесть свою порцию! Но положить тело было некуда, так как лавки были завалены бельем.
«Человеку плохо!» Вызвали по телефону врача.
Пришла медсестра в белом халате и со стетоскопом. Спросила: «Кто тут болеет?» Поискала пульс — не нашла, долго слушала сердце… Вынула зеркальце и поднесла к носу, подождала. Кто-то сказал: «Готов», а она сказала: «Накройте хоть чем-нибудь», — и Мандельштама накрыли его одеждой, но только наполовину, до пупка.
Пришел начальник смены и прикатил низкую тележку с большими колесами. Побрызгав на нее и на неподвижное тело мутным и густым раствором сулемы с жутким запахом (тифа все еще боялись), Мандельштама положили на тележку и увезли.
В это время в другом углу на пол упал другой зэк. То был Маранц, кажется, Моисей Ильич — высокого роста еврей, лет 50 или больше. Медсестра подбежала к нему и поднесла зеркальце и к его носу. И вновь никакой реакции. Вернувшиеся санитары, покропив сулемой, увезли и Маранца.
Вот откуда та уверенность, с которой Моисеенко полагал, что видел не обморок, не преддверие смерти, а саму смерть. Смерть поэта в прожарке.
(27 декабря)
Но Мандельштам не умер тогда.
Судьба (и врачи) вновь подарили ему еще один добавочный день, — но это уже в самый последний раз и буквально: один-единственный день.
Его отвезли не в изолятор, а именно в стационар, в олповскую двухэтажную больницу, располагавшуюся вдвое ближе больнички для «контриков» в их зоне. Так что напрасно Надежда Яковлевна переживала, слушая своего «физика Л.»: ее муж умер на кровати и на простыне!
Там — на кровати и на простыне — поэт, возможно, пришел в себя и молча пролежал этот подарок-день. Он то открывал, то закрывал глаза, отказывался от еды и время от времени беззвучно шевелил губами.
Так или почти так, усилием сострадающего воображения и всего колымского провидческого опыта представлял это себе спустя 15 лет Варлам Шаламов («Шерри-бренди»):
«Поэт умирал. Большие, вздутые голодом кисти рук с белыми бескровными пальцами и грязными, отросшими трубочкой ногтями лежали на груди, не прячась от холода. Раньше он совал их за пазуху, на голое тело, но теперь там было слишком мало тепла… Тусклое электрическое солнце, загаженное мухами и закованное круглой решеткой, было
прикреплено высоко под потолком…. Время от времени пальцы рук двигались, щелкали, как кастаньеты, и ощупывали пуговицу, петлю, дыру на бушлате, смахивали какой-то сор и снова останавливались. Поэт так долго умирал, что перестал понимать, что он умирает. Иногда приходила, болезненно и почти ощутимо проталкиваясь через мозг, какая-нибудь простая и сильная мысль — что у него украли хлеб, который он положил под голову... Жизнь входила в него и выходила, и он умирал… Но жизнь появлялась снова, открывались глаза, появлялись мысли. Только желаний не появлялось… В те минуты, когда жизнь возвращалась в его тело и его полуоткрытые мутные глаза вдруг начинали видеть, веки вздрагивать и пальцы шевелиться — возвращались и мысли, о которых он не думал, что они — последние… Жизнь входила сама как самовластная хозяйка; он не звал ее, и все же она входила в его тело, в его мозг, входила, как стихи, как вдохновение. И значение этого слова впервые открылось ему во всей полноте. Стихи были той животворящей силой, которой он жил. Именно так. Он не жил ради стихов, он жил стихами… Тут он поймал себя на том, что он уже давно ни о чем не думает. Жизнь опять уходила из него…»
27 декабря, во вторник, в 12.30 дня, то есть спустя почти сутки после того, как он рухнул на цементный пол, поэта дождалась — или настигла — смерть…
Визит ее удостоверен актом № 1911, составленным врачом (очевидно, дежурным) Кресановым и дежурным медфельдшером, чья фамилия неразборчива.
Жизненный путь поэта, начавшись на противоположном конце империи — на Западе, в Варшаве, закончился на самом восточном ее краю…
Причина же смерти, согласно акту, — паралич сердца и артериосклероз. По-стариковски изношенное сердце окончательно отказало.
Отрывок из новой книги Павла Поляна об Осипе Мандельштаме: http://tvrain.ru/articles/poslednie_dni_poeta-389635/
Читать дальше...
среда, 3 июня 2015 г.
суббота, 4 апреля 2015 г.
Бланк немецко-австрийского референдума 10 апреля 1938 года...
«Согласен ли ты с произошедшим 13 марта 1938 года воссоединением Австрии с Германией и голосуешь ли за список нашего фюрера Адольфа Гитлера?».
Над большим кругом надпись «Да», над маленьким — «Нет».
Читать дальше...
суббота, 31 августа 2013 г.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
