Показаны сообщения с ярлыком Интервью. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Интервью. Показать все сообщения
вторник, 31 июля 2018 г.
пятница, 1 июня 2018 г.
суббота, 28 апреля 2018 г.
четверг, 11 января 2018 г.
четверг, 14 декабря 2017 г.
вторник, 5 сентября 2017 г.
воскресенье, 30 июля 2017 г.
Немцов у Листьева в программе "Час Пик" (16.02.1995)...
Исторический эфир. Листьева застрелят буквально через две недели после эфира, а Немцова спустя двадцать лет:
Читать дальше...
Читать дальше...
суббота, 22 апреля 2017 г.
суббота, 15 апреля 2017 г.
суббота, 18 марта 2017 г.
четверг, 16 марта 2017 г.
Серебренников про театр и убитое ТВ...
- Мой последний спектакль в Ростове назывался «Женитьба», он вышел на сцене ростовского ТЮЗа. И на него ходили толпы обезумевших подростков, которые кидали друг в друга и в артистов алюминиевыми банками из-под пива и орали. А мы с художником [Николаем] Симоновым ходили по залу, били их по голове и шипели: «Суки, заткнитесь!» Это был театр детской скорби. И у меня после этого с театром — как отрезало. Я продолжал работать там, где мы с тобой раньше работали вместе — на ростовском телевидении. В 1998 году я получил «Тэфи», а потом меня пригласили на «Авторское телевидение», то есть в Москву.
В 1990-е телевидение действительно было искусством. До какого-то момента там можно было создавать совершенно невероятные вещи. Я на ростовском телевидении делал телеспектакли, арт-программы, если помнишь, у нас был МАРТ — «Молодежная артель ростовского телевидения», для которого я сделал одну работу, вошедшую в антологию европейского видеоарта. А вскоре телевидение стало максимально коммерциализироваться и упрощаться. И все сломалось.
— Как это произошло, когда — ты можешь вспомнить?
— Это началось в 1995–1996 годах.
— То есть после убийства [телеведущего Владислава] Листьева и установления диктатуры рекламы?
— Да. Просто в регионы это докатилось позже: нам стали сокращать вещание. Вначале регионы этому сильно сопротивлялись. Но как? Тем, что мы делали, нельзя было заполнить весь объем регионального эфира. В итоге большая его часть отдавалась под бесконечные баяны, посиделки с местными деятелями в бессвязном формате, каких-то чтецов, снятых на VHS.
Москва стала «выжимать» их из эфира, а освободившееся время забирать себе. Поначалу мы даже радовались, потому что всю эту допотопную херню смотреть было невозможно. Но постепенно центр забрал себе весь эфир, оставив Ростову только дециметровый канал, на котором я работал к тому времени «местным Дибровым»: у меня были каждодневные часовые эфиры, приходили гости, была жизнь. А потом и это схлопнулось.
— Думаешь, это такой хитрый план: убить региональное вещание, чтобы все важное инициировалось только из центра?
— Да нет. Был план как можно быстрее заработать как можно больше денег. Главная же битва тогда шла за рекламные блоки до и после новостей. Все остальное — гори синим пламенем. Это никого не волновало — вот тогда я и поехал в Москву. Но я сразу сказал Анатолию Григорьевичу Малкину, хозяину АТВ, что я занимаюсь искусством, а вот это все — ваши «Времечки» и прочая скукота — мне неинтересно.
— И Малкин согласился?
— Да. У меня был проект «Уроки русского», для него мы снимали с Аллой Демидовой многосерийный фильм «Темные аллеи». И это было действительно художественное вещание. И на это, представь себе, давали деньги. Это был 2000 год. В 2001-м все закончилось, и началась эпоха большого гламура на ТВ. Художественное вещание, какие-то эксперименты, что-то некоммерческое уже вообще никого не интересовали. Только бабки.
— А в театр как раз пошел воздух?
— Театр, чтобы ты понимала, тогда никому на хрен не был нужен. Он не рассматривался никоим образом как медиа.
— Ты думаешь, театр стал медиа только потому, что умерло телевидение?
— Телевидение не то чтобы физически умерло, нет, оно сдохло сущностно, по идее. То телевидение, которое сейчас вещает из ящика, полностью оторвалось от жизни и к реальной картине мира не имеет никакого отношения. Это не кривое зеркало, это вообще не зеркало, там нет никакой амальгамы. Это какая-то взвесь из чуши, вранья и насилия. Таков финал пути, который начался с эпохи больших денег и большого гламура 2000 года.
Читать дальше...
В 1990-е телевидение действительно было искусством. До какого-то момента там можно было создавать совершенно невероятные вещи. Я на ростовском телевидении делал телеспектакли, арт-программы, если помнишь, у нас был МАРТ — «Молодежная артель ростовского телевидения», для которого я сделал одну работу, вошедшую в антологию европейского видеоарта. А вскоре телевидение стало максимально коммерциализироваться и упрощаться. И все сломалось.
— Как это произошло, когда — ты можешь вспомнить?
— Это началось в 1995–1996 годах.
— То есть после убийства [телеведущего Владислава] Листьева и установления диктатуры рекламы?
— Да. Просто в регионы это докатилось позже: нам стали сокращать вещание. Вначале регионы этому сильно сопротивлялись. Но как? Тем, что мы делали, нельзя было заполнить весь объем регионального эфира. В итоге большая его часть отдавалась под бесконечные баяны, посиделки с местными деятелями в бессвязном формате, каких-то чтецов, снятых на VHS.
Москва стала «выжимать» их из эфира, а освободившееся время забирать себе. Поначалу мы даже радовались, потому что всю эту допотопную херню смотреть было невозможно. Но постепенно центр забрал себе весь эфир, оставив Ростову только дециметровый канал, на котором я работал к тому времени «местным Дибровым»: у меня были каждодневные часовые эфиры, приходили гости, была жизнь. А потом и это схлопнулось.
— Думаешь, это такой хитрый план: убить региональное вещание, чтобы все важное инициировалось только из центра?
— Да нет. Был план как можно быстрее заработать как можно больше денег. Главная же битва тогда шла за рекламные блоки до и после новостей. Все остальное — гори синим пламенем. Это никого не волновало — вот тогда я и поехал в Москву. Но я сразу сказал Анатолию Григорьевичу Малкину, хозяину АТВ, что я занимаюсь искусством, а вот это все — ваши «Времечки» и прочая скукота — мне неинтересно.
— И Малкин согласился?
— Да. У меня был проект «Уроки русского», для него мы снимали с Аллой Демидовой многосерийный фильм «Темные аллеи». И это было действительно художественное вещание. И на это, представь себе, давали деньги. Это был 2000 год. В 2001-м все закончилось, и началась эпоха большого гламура на ТВ. Художественное вещание, какие-то эксперименты, что-то некоммерческое уже вообще никого не интересовали. Только бабки.
— А в театр как раз пошел воздух?
— Театр, чтобы ты понимала, тогда никому на хрен не был нужен. Он не рассматривался никоим образом как медиа.
— Ты думаешь, театр стал медиа только потому, что умерло телевидение?
— Телевидение не то чтобы физически умерло, нет, оно сдохло сущностно, по идее. То телевидение, которое сейчас вещает из ящика, полностью оторвалось от жизни и к реальной картине мира не имеет никакого отношения. Это не кривое зеркало, это вообще не зеркало, там нет никакой амальгамы. Это какая-то взвесь из чуши, вранья и насилия. Таков финал пути, который начался с эпохи больших денег и большого гламура 2000 года.
Читать дальше...
четверг, 9 марта 2017 г.
четверг, 23 февраля 2017 г.
понедельник, 23 января 2017 г.
среда, 18 января 2017 г.
понедельник, 12 декабря 2016 г.
Почему Евгению Евтушенко не понравилась "Таинственная страсть"...
– Первыми сериями я был даже растроган, мне так понравилось, как Чулпан Хаматова сыграла Беллу! Ну, все сняла: то, как она держалась, как говорила, как божественно читала стихи, как переживала и сопереживала, как умела дружить... То, что моего персонажа, Тушинского, сыграл Филипп Янковский, сын моего покойного друга и великого актера Олега Янковского, тоже порадовало. Но уже третья часть – буквально раздавила...
– Та, где речь о Пастернаке зашла?
– Именно! Как они могли это сотворить – что я уговаривал Беллу подписать письмо против него? Это ложь, грязная, оскорбительная!
Дело Пастернака было лакмусовой бумажкой для проверки человеческой совести. Писателей заставляли его осуждать, а если они отказывались, их давили, прессовали, исключали из Литинститута... Помню, ходили к нему в гости два молодых поэта – Панкратов и Харабаров. Чуть ли не каждую неделю у него бывали – общались, столовались, ходили тогда, когда мы с Беллой туда не ходили... А я Пастернаком зачитывался, я его обожал, он был моим учителем, хотя я его еще не видел. И вот когда эти два мальчика рассказывали нам, чем их там кормили, да еще его Борькой называли, меня это возмущало: как язык поворачивается?
В Союзе писателей я был секретарем комсомольской организации – правда, можно сказать, формально, потому что людей комсомольского возраста там почти не было, и если я чем и занимался, то только тем, что доставал для официанток из ЦДЛ разрешения на аборт. Ну, случалось, что какая-то из девушек забеременела, денег, чтобы ребенка прокормить, у нее нет, а папа... Папы не всегда хотели признаваться, что они папы. Отцом мог быть женатый человек, кто-то из писателей – все это в моих книгах описано: "Волчий паспорт", "Шестидесантник"... В общем, где был я, а где в классическом понимании комсомольская работа.
И вот дело Пастернака, и молодых перспективных поэтов заставляют высказываться за то, чтобы Бориса Леонидовича вышвырнули из страны. Я отказываюсь – не прячусь, не сомневаюсь, как Ян Тушинский в фильме, а именно отказываюсь, наотрез! И секретарь парткома Союза писателей тащит меня на расправу в Московский комитет комсомола – к идеологическому секретарю. Фамилия его, как сейчас помню, была Мосин, и вот этот Мосин оказался – а это была такая редкость в то время! – нормальным человеком. Советским, да, – но в первую очередь человеком.
Он сказал: "Товарищ Евтушенко, почему вы отказываетесь выступить от имени молодежи?". Я спросил: "Скажите, пожалуйста, а вы читали "Доктора Живаго"?". – "Нет, – честно ответил он. – Где бы я его достал?". И тогда я признался: "А я читал". Борис Леонидович дал мне рукопись на одну ночь: у него все ее спрашивали. Он уже был исключен из Союза писателей, его хотели выслать, и только поэтому Пастернак отказался от Нобелевской премии. Вынужден был, понимал, что обратного билета в Советский Союз у него не будет...
– Вы уже были хорошо знакомы?
– Да, и без помощи Аксенова, как это показано в фильме. Знакомство произошло в мае 59-го, я побывал на даче Пастернака в Переделкино с итальянским профессором, литературоведом, переводчиком и поэтом Анджело Марией Рипеллино. Он настоял, чтобы с ним поехал я, – наверное, не хотел, чтобы прикрепили человека из органов госбезопасности...
Я читал свои стихи – "Свадьбу", "Одиночество", "Я разный"... Борис Леонидович подарил мне свой сборник 1930 года и написал: "Дорогой Женя, Евгений Александрович, Вы сегодня читали у нас и трогали меня и многих собравшихся доказательствами своего таланта. Я уверен в Вашем светлом будущем...". И я храню эту книгу и эту надпись – я был тогда безумно счастлив!
Конечно, я взял у него "Доктора Живаго". И конечно, я не мог даже мысли иметь такой – выступить против Пастернака и его романа! "Неужели вы не нашли там ничего антипатриотического?" – спросил Мосин. "Вы знаете, – ответил я, – Пастернак – великий поэт. Такого случая в истории нет, чтобы великий поэт ненавидел свою родину. Вы подумайте, в какое положение вы ставите сейчас рабочих и крестьян, которые вынуждены говорить: "Я роман Пастернака не читал, но осуждаю...". Вы же позорите страну! Не хочу я участвовать в этом. Не хочу, чтобы дети мои и внуки, если они у меня будут, плевали на мою могилу".
И этот секретарь по идеологии, представьте себе, сказал нашему, из Союза писателей: "Я удовлетворен ответом товарища Евтушенко. Прошу больше не вызывать его и не угрожать ему ничем".
– И вправду человек...
– Но в фильме-то что? Я уговариваю Беллу подписать письмо, а она мне в лицо бросает: "Ты трус!", "Если честнее одна – значит, одна...". Как же все-таки надо Беллу не знать... Понимаете, мы прожили недолго – три года. Но мы никогда грязно не ссорились! Я уезжал, приезжал, уходил, возвращался, но мы не опускались до ругани и оскорблений.
Белла была гениальным поэтом, но и не менее гениальным другом. Она дружила с моей второй женой Галей, она приходила на все мои свадьбы, причем брала с собой фартушок, чтобы помочь на кухне, если будет необходимость. Вот какая была Белла, по-настоящему! А в отношении к Пастернаку мы были единодушны. Вы знаете, она же никогда у него не была: стеснялась отнимать время у такого человека!
Пастернак, который в этой картине ходит по лесу, как призрак, и смотрит на всех угрюмо, с обидой и укоризной, тоже был удивительно светлым человеком, таким солнечным зайчиком среди темноты. Я первый раз видел его грустным, когда уже упомянутые Харабаров и Панкратов попросили у него... разрешения его предать.
"Сегодня у меня были Ваня и Юра, – рассказывал Борис Леонидович. – Вы представьте себе, Женя, они пришли ко мне за разрешением подписать против меня письмо. Потому что им угрожают, что исключат из комсомола и института". – "И вы?" – спросил я. "Вы знаете, я подло поступил по отношению к ним, – ответил Пастернак. – Я разрешил. И сам помог им стать подлецами. А теперь чувствую огромную вину, потому что подлецы никогда не станут настоящими поэтами! Поэт не может предавать".
Но больше всего поразил Бориса Леонидовича даже не сам факт их визита с такой просьбой, а то, что, выйдя из его дома, эти люди взялись за руки и вприпрыжку побежали по дорожке! Он сказал: "Не надо, Женя, идеализировать наше поколение: мы совершали много такого, о чем не хочется вспоминать... Но потом мы кляли себя и мучились от угрызений совести. А в вашем поколении появилось что-то новое – радость от разрешения предательства...".
Я вижу, нынешнее поколение – пускай не все, но те, кому не стыдно клеветать, – еще более "усовершенствованное". И если наши Ваня и Юра радовались, что им разрешили предать, то современные Ваня и Юра радуются оттого, что могут на предательстве заработать.
– Я написал стихи об этом сериале – думаю, из них понятно, с чем именно я не согласен:
Я боялся этого фильма.
Наша молодость не была
Ни двуличной, ни простофильной,
Но всего изменить не могла.
Я сначала был сентиментален
И растроган игрою Чулпан,
Но у нас был враг общий – Сталин,
Ну а вышло, что пьяный туман.
И по фильму всему расползались,
В нас трусливенькое находя,
К поколению нашему зависть,
Страх невидимого вождя.
Я, оказывается, от Хрущева
Неизвестного не защищал.
И Андропов меня прощенно
Политически просвещал.
Режиссера находки "бесценны"!
Уж простите, что виноват.
Вознесенского я со сцены
Так по-дьявольски спихивал в ад...
Сценарист, где же ваша совесть,
Даже Беллу, и ту очерня?
Ну зачем после смерти ссорить
Вы хотите с любимой меня?
Не писал ни "Бабьего Яра",
Ни "Наследников Сталина" я?
Мы – растратчики Божьего дара,
Мы – тусовщики, а не семья?
Все мечтают пережениться,
И тишайшенький старичок
Бродит, смирный такой, Солженицын,
Словно комнатный хомячок.
Мы в цензуре – в жестокой люльке
Вырастали, ее разломав.
Ну а в фильме сплошные танцульки.
Где же весь наш рисковый размах?
Где гражданская наша отвага?
В фильме все мы из мелких бузил.
В пиджаке из кубинского флага
Перед Кастро я так лебезил...
Но легенды о нас – это были,
И легенды всех сплетен сильней.
Так за что нас так люди любили,
Если мы не любили людей?
Там много такого, из-за чего сердце сжимается. Тот эпизод, в котором Хрущев на встрече с интеллигенцией в Кремле кричит на Вознесенского и Аксенова, а я сижу, дрожу и с облегчением вздыхаю, что буря мимо меня пронеслась... Или тот, в конце, где Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов осыпает меня комплиментами и благословляет на поездку в Америку. Что же меня не выпустили тогда, если он так меня любил?
Андропов, после смерти которого я получил выписку из архива ЦК КПСС. Из нее, как говорится, и ежу понятно, как он ко мне относился: "Поступившие в Комитет госбезопасности материалы свидетельствуют о политически безответственном поведении поэта Евтушенко, действия которого используются враждебной пропагандой в идеологической диверсии против СССР"...
– Ну а создатели фильма контактировали с вами, когда снимали? Неужели не уточняли, не переспрашивали?
– Почему? Предлагали даже принять участие в работе над сценарием. Но зачем мне вмешиваться в чужой творческий процесс – работу над чужим сценарием по чужой книге? Если бы по моей, я бы имел право следить, контролировать, указывать. А тут, по Аксенову, что бы это дало? Да даже не совсем по Аксенову, а можно сказать, что еще и по Бродскому: вот эта андроповская любовь ко мне – это явно оттуда, от него. Все знают, кем он меня считал...
Отсюда: http://gordonua.com/publications/korotich-i-drach-vstupilis-za-evtushenko-sluh-chto-babiy-yar-napisal-ne-zhenya-kakoy-to-absurd-161872.html
Читать дальше...
суббота, 10 декабря 2016 г.
Сокуров о Сенцове и своих студентах...
― Александр Николаевич, скажите, пожалуйста, когда вы обращались к президенту с просьбой, как вы сказали, что милосердие выше справедливости по поводу Сенцова, — это такая публицистика была или вы все-таки рассчитывали на положительный ответ?
― Вы знаете, я почему-то не сомневаюсь, что положительный ответ будет, положительное решение, я не сомневаюсь, будет. И я хочу уточнить, что, по-моему, я просил не о помиловании, а просил об освобождении – это разные вещи. Потому что, помиловать за что? За преступление, которого, на мой взгляд, не было.
― Но освобождение, вы же понимаете – вы тогда даете возможность ему, президенту России, говорить о каких-то правовых нюансах, а когда речь идет о помиловании, тут вообще ничего не нужно, никаких согласований.
― Да-да. Я, честно говоря, согласен на любую формулировку, на любые слова. Надо встать на колени перед президентом – я встану ради освобождения просто человека…
Ну, конечно, он коллега. У него двое детей, у него семья. По тому, как он вел себя на суде, когда понимал, что приговор будет жестоким и очень жестким, и то, что он от своих убеждений не отступил… Такая традиция, вообще, в мужском как бы общении – уважать противника, который даже в самые серьезные моменты не предает своих убеждений. Это всегда было делом чести того, кто победил – проявлять благоразумие, сочувствие к побежденному: не добивали, награждали, с почетом отправляли на родину пленных и настоящий бойцов, что называется. И здесь надо понимать, что с людьми, которые сохраняют свои убеждения, таких людей надо уважать, иначе нас самих перестанут уважать.
...Вот я говорил, наверное, в том числе, о ситуации со статусом молодых людей, когда они приезжают на стажировки, на учение – вот страшная эта система с регистрацией. Вот я буквально перед эфиром получил сообщение. Начинается следствие против студента Владимира Ковтуна — это 4-й курс нашего театрального института, – которого арестовали сотрудники 31-го отделения полиции Санкт-Петербурга — я хочу, чтобы это было как обращение мое к главе МВД Санкт-Петербурга, — в связи с тем, что появились претензии к его регистрации. Я говорил об этом с президентом – президент согласился, что такая система регистрации абсолютно нетерпима. А теперь уже чуть ли не уголовное дело, вымогая у него – я не знаю – то ли деньги, то ли что. Следователь Таипов. Хочу, чтобы это все прозвучало сейчас. Вот, что может сделать человек, когда против него целая система?
― А что они ему инкриминируют – нарушение миграционного режима?
― Он сам из Новокузнецка. Студент вуза. Им кажется, что он неправильно зарегистрирован, что неправильно оформлена регистрация. Есть студенческий билет, есть всё… Есть мастер курса. Все есть, все наружу. Не хотят слушать, отбирают телефоны, не разговаривают, не дают поговорить с человеком, не дают сообщить. Пользуются тем, что это молодой человек который не может себя защитить. У него нет этого самого гражданского опыта, силы воли этой. И ломают как хотят.
― Александр Николаевич, а ваши студенты готовы рисковать, что называется, и брать для своих тем, для своих фильмов то, о чем мы с вами говорим или будет встраиваться?
― Скажу вам честно, я пытался в течение 5 лет сдерживать их, потому что рвались в бой. И про коррупцию и про преступность хотели снимать, и про преступность в милиции, и про экономическую НРЗБ поведение какое-то, и про национальную слабость, и про терроризм – всё хотели делать. Я их сдерживал. Теперь я их не сдерживал и не буду сдерживать Правда, двое уже уехали за границу. Один в Италии студент работает, и одна студентка вынуждена была бежать в Германию.
Большое интервью с режиссёром: http://echo.msk.ru/programs/year2016/1887940-echo/
Читать дальше...
― Вы знаете, я почему-то не сомневаюсь, что положительный ответ будет, положительное решение, я не сомневаюсь, будет. И я хочу уточнить, что, по-моему, я просил не о помиловании, а просил об освобождении – это разные вещи. Потому что, помиловать за что? За преступление, которого, на мой взгляд, не было.
― Но освобождение, вы же понимаете – вы тогда даете возможность ему, президенту России, говорить о каких-то правовых нюансах, а когда речь идет о помиловании, тут вообще ничего не нужно, никаких согласований.
― Да-да. Я, честно говоря, согласен на любую формулировку, на любые слова. Надо встать на колени перед президентом – я встану ради освобождения просто человека…
Ну, конечно, он коллега. У него двое детей, у него семья. По тому, как он вел себя на суде, когда понимал, что приговор будет жестоким и очень жестким, и то, что он от своих убеждений не отступил… Такая традиция, вообще, в мужском как бы общении – уважать противника, который даже в самые серьезные моменты не предает своих убеждений. Это всегда было делом чести того, кто победил – проявлять благоразумие, сочувствие к побежденному: не добивали, награждали, с почетом отправляли на родину пленных и настоящий бойцов, что называется. И здесь надо понимать, что с людьми, которые сохраняют свои убеждения, таких людей надо уважать, иначе нас самих перестанут уважать.
...Вот я говорил, наверное, в том числе, о ситуации со статусом молодых людей, когда они приезжают на стажировки, на учение – вот страшная эта система с регистрацией. Вот я буквально перед эфиром получил сообщение. Начинается следствие против студента Владимира Ковтуна — это 4-й курс нашего театрального института, – которого арестовали сотрудники 31-го отделения полиции Санкт-Петербурга — я хочу, чтобы это было как обращение мое к главе МВД Санкт-Петербурга, — в связи с тем, что появились претензии к его регистрации. Я говорил об этом с президентом – президент согласился, что такая система регистрации абсолютно нетерпима. А теперь уже чуть ли не уголовное дело, вымогая у него – я не знаю – то ли деньги, то ли что. Следователь Таипов. Хочу, чтобы это все прозвучало сейчас. Вот, что может сделать человек, когда против него целая система?
― А что они ему инкриминируют – нарушение миграционного режима?
― Он сам из Новокузнецка. Студент вуза. Им кажется, что он неправильно зарегистрирован, что неправильно оформлена регистрация. Есть студенческий билет, есть всё… Есть мастер курса. Все есть, все наружу. Не хотят слушать, отбирают телефоны, не разговаривают, не дают поговорить с человеком, не дают сообщить. Пользуются тем, что это молодой человек который не может себя защитить. У него нет этого самого гражданского опыта, силы воли этой. И ломают как хотят.
― Александр Николаевич, а ваши студенты готовы рисковать, что называется, и брать для своих тем, для своих фильмов то, о чем мы с вами говорим или будет встраиваться?
― Скажу вам честно, я пытался в течение 5 лет сдерживать их, потому что рвались в бой. И про коррупцию и про преступность хотели снимать, и про преступность в милиции, и про экономическую НРЗБ поведение какое-то, и про национальную слабость, и про терроризм – всё хотели делать. Я их сдерживал. Теперь я их не сдерживал и не буду сдерживать Правда, двое уже уехали за границу. Один в Италии студент работает, и одна студентка вынуждена была бежать в Германию.
Большое интервью с режиссёром: http://echo.msk.ru/programs/year2016/1887940-echo/
Читать дальше...
понедельник, 5 декабря 2016 г.
Интервью с Дональдом Трампом в "Плейбое" 1990 года...
ЧТО ВЫ ОТВЕТИТЕ ТЕМ, КТО НАЗЫВАЕТ ВАС ПОКАЗУШНЫМ, САМОВЛЮБЛЕННЫМ И АЛЧНЫМ СИМВОЛОМ 80-Х?
Богачам я нечасто нравлюсь, но работяги меня любят: они знают, что я вкалывал и построил все сам, а не унаследовал от отца. Я всего этого достиг сам. Буду распоряжаться нажитым, как захочу.
КАКОВЫ ВАШИ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ СОВЕТСКОГО СОЮЗА?
Не впечатлен. Вся система — это просто катастрофа. Там скоро будет революция; все к тому идет, демонстрации, пикеты. Россию понесло и правительство об этом знает. Вот моя претензия к Горбачеву — он слишком слаб.
А ПОЧЕМУ СЛАБ ГОРБАЧЕВ?
Я думаю, его свергнут — он показывает просто невероятную слабость. У них внезапно — впервые за все это время — начались шахтерские забастовки, понизу пошло. Все кончится революцией. Тем не менее Горбачева все нахваливают как замечательного политика — и нужно продолжать нахваливать, он СССР разрушает. Но его слабость будет стоить ему и его дружкам того, что они больше всего ценят — их работы.
ИНОГДА ВЫ ЗВУЧИТЕ КАК КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ, ЗАВОДЯЩИЙ ИЗБИРАТЕЛЕЙ.
Я не хочу быть президентом. Мой фонд многим помогает — а за синей птицей я не гонюсь.
НО ЕСЛИ ПОГОНИТЕСЬ, В КАКОЙ ИЗ ПАРТИЙ ВЫ БЫ ЧУВСТВОВАЛИ СЕБЯ КОМФОРТНЕЕ?
Если бы я избирался, я бы победил как демократ, а не как республиканец. Не потому, что я либерал, я-то консерватор. Но работяги меня бы и избрали. Я им нравлюсь. Когда я иду по улице, мне таксисты из окон кричат.
ЕЩЕ ОДНА ИГРА: ЧТО БЫ ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП СДЕЛАЛ ПЕРВЫМ ДЕЛОМ, ПОПАВ В ОВАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ?
Много чего. Я бы показал, что мы не слабаки. Я бы ввел налог на каждый Mercedes-Benz, ввозимый в страну, на все японские товары. И были бы у нас снова прекрасные союзники.
Полностью: http://zmiya.com.ua/read/1194-intervyu-s-trampom-v-plejboe-1990-goda
Читать дальше...
пятница, 4 ноября 2016 г.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
