Когда Войновича исключили из Союза писателей, юные литераторы из школьного клуба "Бригантина" прислали ему короткое сухое уведомление, что он исключён из почётных членов клуба. Писатель им написал ответ:
Ребята!
Я получил ваше письмо, адресованное "гр-ну Войновичу" и написанное таким тоном, как будто вы уже со школьной скамьи готовитесь в тюремные надзиратели. Я бы вообще не стал на него отвечать, будь оно написано людьми взрослыми. Но вы — дети, вам еще многое предстоит узнать и понять, и именно поэтому я отвечаю.
Ни из какого сборника Союза писателей вы о моей "антисоветской деятельности" узнать не могли, потому что такого сборника не существует в природе. И ваш директор очень плохой педагог, если заставляет детей ставить подписи под заведомой ложью. Вы поступите справедливо, если перестанете за это его уважать.
Узнать о моей деятельности, которую вы по подсказке директора называете антисоветской, вы могли только из упомянутых вами передач зарубежных радиостанций или других источников, известных директору.
Я действительно исключен из Союза писателей за деятельность, которую правильнее назвать литературной и общественной, то есть за то, что стараюсь писать по способностям, а жить по совести. Я исключен, в частности, за то, что много раз выступал в защиту несправедливо преследуемых людей, и вам советую это делать, когда подрастете или даже уже и сейчас. И не по подсказке директора, а по своему собственному разумению. Я исключен из Союза писателей за то, что в числе других людей своими слабыми силами пытался не допустить возрождения в нашей стране порядков, характерных для времени, скромно называемого ныне "периодом культа личности".
Когда вы подрастете и узнаете о том времени больше, чем знаете сейчас, у самых совестливых из вас волосы встанут дыбом. Вы узнаете, что миллионы людей (в том числе, может быть, и ваши бабушки и дедушки) погибли, обвиненные в "антисоветской деятельности".
Вы узнаете также, что такие писатели, как Цветаева, Ахматова, Булгаков, Платонов, Зощенко, Пастернак, были либо замучены в лагерях, либо затравлены иными способами, что взрослые дяди и тети по глупости или по злобе писали им письма, подобные вашему. Вы узнаете, что теперь эти писатели (и, увы, только они) являются гордостью нашей литературы.
К сожалению, преследования писателей не ограничились тем давним периодом. Если уж вы слушаете зарубежное радио (куда смотрит ваш директор?), то вы и сами сможете составить список писателей (а заодно и музыкантов, танцовщиков, художников, шахматистов и прочих), которые представляют нашу сегодняшнюю литературу с гораздо большим основанием, чем почетные члены вашего клуба. Именно эти писатели, изгнанные из страны или подвергающиеся преследованиям на родине, являются лучшими из ныне живущих и рано или поздно будут признаны благодарными потомками. Впрочем, зачем потомками? Уже и сейчас их книгами, переходящими из рук в руки, зачитываются тысячи людей и нашей стране и миллионы за рубежом.
Недавно кто-то из вас писал мне: "Мы любим Вас таким, какой Вы есть".
А теперь пишете: "Мы также возмущены Вашим "творчеством" (беря последнее слово в кавычки). Так каким же вы меня любили? И чего стоила ваша "любовь"(теперь я ставлю кавычки), если она кончилась, едва вы узнали о моем
исключении из Союза писателей? Видимо, эта ваша "любовь" была просто казенным мероприятием.
Мои книги оттого, что я исключен из Союза писателей, хуже не стали. Они переведены более чем на двадцать языков, о них написаны тысячи хвалебных статей в мировой прессе, включая коммунистическую. Я вам с гордостью скажу, что тысячи читателей в нашей стране не отреклись от меня, они берегут мои книги, перечитывают, а иногда и переписывают от руки. Эти читатели мне дороги, а такие, как вы, извините, нет.
Да и вообще настоящий читатель не тот, кто пишет членам Союза писателей, всем без разбору, поздравления к праздникам и ставит галочку в отчете, а тот, кто читает книги, деля их на интересные и неинтересные. Тот, кто зачитывается интересными книгами, плачет над ними или смеется, набираясь ума, доброты и сочувствия к людям.
Мои книги сейчас не печатаются в СССР, но виноват в этом не я. В. И. Ленин (может быть, он является для вас авторитетом), по словам В. Бонч-Бруевича, мечтал, что наступит время, "когда мы, наконец, воссоединим литературу, которая создавалась по ту и другую сторону границ самодержавной России, когда мы, наконец, будем в состоянии изучать ее всю целиком и полностью и обратим самое серьезное внимание на то, что многие авторы должны были волей-неволей печататься за границей".
Надеюсь, что когда-нибудь мечта Ленина все-таки сбудется и в числе многих книг, пока что вам недоступных, дойдут до вас и мои. И некоторым из вас станет стыдно за то, что вы подписали письмо, сочиненное вашим директором.
Читать дальше...
Показаны сообщения с ярлыком Творчество. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Творчество. Показать все сообщения
понедельник, 30 июля 2018 г.
суббота, 28 апреля 2018 г.
суббота, 21 апреля 2018 г.
Высоцкий на Лампушке...
Он спросил у костра, нет ли у кого-то случайно магнитофона. Мол, и слава богу, если нет – «тогда я спою парочку песен из тех, что записывать не собираюсь. Я, можно сказать, каждую ночь пишу по песне – по две – и всё – брак, всё наутро – в корзину». А страстный коллекционер Михаил Крыжановский сказал со вздохом: «Мне бы эту корзину!». «Вот поэтому-то я и опасаюсь микрофонов», – сказал Высоцкий.
Чтобы Высоцкого могли услышать в лесу 200 человек, нужны были колонки и микрофон. И в качестве источника питания использовали мотоцикл.
Станислав Хлусевич пригласил и предварительно договорился с инспектором ГАИ Галеем Сиразетдиновым. Движок его мотоцикла и дал электричество. Так что пока представители власти в Ленинграде всячески препятствовали концертам Высоцкого, на озере Лампушка представитель власти концерт фактически обеспечил – «запитал», так сказать.
Сперва из-за жары он вышел с голым торсом, но довольно быстро Высоцкого одолели слепни и прочие насекомые, и пришлось надевать красную майку.
Концерт получился веселым и легким в плане репертуара. Было много шуточных песен, несколько спортивных, хотя прозвучали и «Кони», и «Горизонт», и та же «Песня конченного человека».
Читать дальше...
воскресенье, 25 февраля 2018 г.
Хороший разбор картины Пукирева "Неравный брак"...
Есть в этом зале две ну очень странные фигуры. Две старухи. Одна стоит за женихом, другая за священником. Вроде бы, ничего необычного. Ну пришли старые женщины на свадьбу посмотреть. Может они сестры жениха. Но тогда напрашивается вопрос: к чему они в таких же венках, как и у невесты. А на одной даже белое платье есть. Стоп, стоп, стоп. Как это? Еще одна женщина в белом на свадьбе? Церковь ведь не ЗАГС, где невесты строем ходят. Что-то тут не то! Смотрим внимательнее на платье старухи. Вот тебе раз! Да это и не платье вовсе, больше на простыню похоже. А это и есть простыня, точнее, погребальный саван. Фигура второй невесты за спиной священника выглядит ещё более странно, ведь это не по правилам обряда. Рядом со священником гостям делать нечего, если они, конечно, не из другого мира пришли.
Итак, у нас получается, что на свадьбе сразу три невесты. Две из них мертвые и смотрят на старого жениха. Странный какой-то реализм получается, слишком уж Гоголем или Гофманом отдаёт. Да и за невесту переживаем теперь совсем иначе. Ведь если муженёк уже двоих на тот свет отправил, так с этой девушкой молодой что будет?
Читать дальше...
среда, 14 февраля 2018 г.
воскресенье, 4 февраля 2018 г.
четверг, 14 декабря 2017 г.
вторник, 5 сентября 2017 г.
суббота, 15 апреля 2017 г.
суббота, 25 февраля 2017 г.
Первоисточники известных фильмов...
Борщаговский А.М. "Три тополя на Шаболовке" (Три тополя на Плющихе): http://www.rulit.me/books/tri-topolya-read-280769-1.html
Садовников "Иду к людям" Г.М. (Большая перемена): http://www.rulit.me/books/idu-k-lyudyam-bolshaya-peremena-read-274393-1.html
Черноусов А.Т. "Экипажи готовить надо" (Завтрак на траве): http://www.rulit.me/books/ekipazhi-gotovit-nado-read-285641-1.html
Львовский М.Г. "В моей смерти прошу винить Клаву К.": http://www.e-reading.club/bookreader.php/148305/L%27vovskiii_-__V_moeii_smerti_proshu_vinit%27_Klavu_K._.html
Щербакова Г.Н. "Вами и не снилось": http://www.e-reading.club/chapter.php/66729/1/Shcherbakova_-_Vam_i_ne_snilos%27.html
Володин А.М. "Дело о разводе" (С любимыми не расставайтесь): http://lib-drama.narod.ru/volodin/nerasstav.html
Читать дальше...
Садовников "Иду к людям" Г.М. (Большая перемена): http://www.rulit.me/books/idu-k-lyudyam-bolshaya-peremena-read-274393-1.html
Черноусов А.Т. "Экипажи готовить надо" (Завтрак на траве): http://www.rulit.me/books/ekipazhi-gotovit-nado-read-285641-1.html
Львовский М.Г. "В моей смерти прошу винить Клаву К.": http://www.e-reading.club/bookreader.php/148305/L%27vovskiii_-__V_moeii_smerti_proshu_vinit%27_Klavu_K._.html
Щербакова Г.Н. "Вами и не снилось": http://www.e-reading.club/chapter.php/66729/1/Shcherbakova_-_Vam_i_ne_snilos%27.html
Володин А.М. "Дело о разводе" (С любимыми не расставайтесь): http://lib-drama.narod.ru/volodin/nerasstav.html
Читать дальше...
четверг, 23 февраля 2017 г.
среда, 15 февраля 2017 г.
Данелия про Моргунова...
Познакомился я с Женей Моргуновым в конце сороковых годов. Я учился в Архитектурном институте, а он был актером Театра киноактера. Как-то гуляли мы с Женей по улице Горького (после войны было принято гулять от Пушкинской до Охотного и обратно), когда проходили мимо Центрального телеграфа, он остановился, задрал голову и громко сказал:
— Смотри на карниз!
Моргунов отошел шагов на пять, выставил вперед руки, напрягся, стремительно подскочил к стене и что есть мочи толкнул облицованное гранитом, незыблемое, как пирамида Хеопса, десятиэтажное здание Центрального телеграфа.
— Видишь?! — он показал пальцем вверх.
— Что?
— Карниз дышит! Рухнет, придавит кого-нибудь! Двое прохожих остановились и тоже посмотрели вверх.
— Не видишь? Внимательно смотри, колебание мизерное! — Моргунов снова отошел, выставил вперед руки, напрягся, стремительно подскочил к стене и снова что есть силы толкнул здание. — Теперь заметил?
— Нет.
— Ты внимательно смотри, это же миллиметры!
Через несколько минут вокруг нас собралась толпа, человек пятьдесят, а может быть, и больше. Моргунов толкал стену, и каждый раз люди внимательно смотрели вверх, на карниз. И слышались реплики:
— Какое безобразие!
— Упадет, раздавит кого-нибудь насмерть!
Тут подъехала аварийная служба с милицией, толпу быстренько разогнали и поставили ограждение. Что они там чинили, я не знаю, но ограждение стояло до осени.
Как-то собрались мы с Моргуновым в Дом кино, на троллейбусной остановке дождались троллейбуса, вошли, троллейбус тронулся, и вдруг он объявил:
— Товарищи, приготовьте билеты! Пассажиры троллейбуса, их было немного, стали доставать из карманов и сумочек билеты.
— Так. А теперь руку с билетом подняли вверх! Все начали поднимать руки.
— Выше!
И все подняли руки выше.
— Спасибо, опустили. А вы, товарищ, что руку не подняли? Билет не успели взять? Документик можно посмотреть? Пропуск? Ну, давайте пропуск.
Взял документ, посмотрел на фотографию.
— Так, Иван Пантелеевич Жмырев, старший экономист. Очки снимите, пожалуйста, Иван Пантелеевич. Чуть-чуть брови поднимите. Так, достаточно. Теперь уголки губ опустите, Иван Пантелеевич. Еще чуть-чуть. Нет, обратно. Хорош. Так, соответствует. Держите, — Моргунов вернул пропуск. — На первый раз прощаю. Заплатите за билет и можете ехать.
И сказал кондукторше:
— Товарищ кондуктор, если забыть про старшего экономиста Ивана Пантелеевича, во вверенном вам транспортном объекте, в принципе, образцовый порядок.
— Спасибо.
— Надо говорить: «Служу Советскому Союзу».
— Служу Советскому Союзу!
Мы билет так и не взяли, вышли на своей остановке.
1952 год. Матч сезона: сборная СССР — сборная ФРГ. Билеты раскупили за месяц. С моими однокурсниками и друзьями по Архитектурному институту Димой Жабицким и Андреем Соколовым приехали на стадион «Динамо» в надежде купить билет с рук. Народу полно. Все спрашивают лишний билетик. Билеты у двух есть, но продают очень дорого. Смотрю, идет Женя Моргунов. Окликнул.
— Женя, билета лишнего нет?
— А ты без билета? Пойдем, проведу.
— Я не один, нас трое.
— Бог троицу любит. Пошли, ребята. Протиснулись к контролеру. Моргунов спрашивает:
— Сева Бобров прошел?
— Не знаю. У меня нет.
— Смотри внимательно. Эти трое со мной. Заслуженный мастер спорта Иванов — проходи, Гия. Заслуженный мастер спорта Петров — проходи, Дима. Заслуженный тренер РСФСР Сидоров. Как тебя?
— Андрей.
— Проходи, Андрей/ — Постороннему: — А ты куда лезешь, товарищ дорогой?! Отойди! Все. Мои все прошли. Больше никого не пускать. Будут спрашивать, говори, я в ложе прессы.
Прошли шагов десять, контролер окликнул:
— Товарищ, а кого будут спрашивать?
— Меня.
— А как вас назвать?
— Не узнал?! Сталин я, Иосиф Виссарионович. Все замерли. Контролер открыл рот.
— Шучу. Пошли, ребята.
— Подождите, а говорить-то как?
— Моргунов, Евгений Александрович. Пошли.
— Товарищ Моргунов, — нас догнал человек в берете, — советую вам с такими шуточками поаккуратней.
— А вы уверены, что я — Моргунов?
— А кто?
— Берия, Лаврентий Павлович!
Матч мы смотрели из ложи прессы. Моргунов хотел провести нас в правительственную ложу, но я его отговорил.
В 61 году я уезжал из Ленинграда в Москву (там мы с Виктором Конецким работали тогда над сценарием фильма «Путь к причалу»). На «Красную стрелу» опоздал. Взял билет на проходящий из Мурманска поезд «Полярная стрела». Поезд пришел вовремя. Вошел в свой вагон, в свое купе, а там Евгений Георгиевич Моргунов собственной персоной. Ну, обрадовались встрече, конечно. Женя возвращался из Мурманска со съемок. Поезд тронулся, в четырехместном купе нас было двое.
— Слава богу, одни едем, — сказал я.
— Не факт. В Бологом могут подсадить. Вошел проводник:
— Ваш билет, пожалуйста, — обратился он ко мне.
— Пожалуйста, — я протянул билет.
— Узнаешь товарища? — спросил Женя.
— Узнаю. Он только что прошел.
— «Витязь в тигровой шкуре» читал?
— В школе проходили, кажется. А что?
— Это он написал. Знакомься: залуженный писатель Российской Федерации товарищ Шота Руставели.
— Рады видеть, — вежливо сказал проводник. — Постель брать будете?
— Буду.
— Любезный, ты вот что, неси сюда свечку и красную скатерть! — распорядился Моргунов. — Мы с товарищем Руставели будем новую Конституцию писать. Давай, действуй!
— Свечка есть. А красной скатерти нет. Есть зеленая, совсем новая, нестираная. Принести?
— Да ты сам понимаешь, что говоришь? Нашу самую гуманную, самую справедливую, самую мудрую Конституцию на зеленой скатерти писать? Абсурд! Нонсенс! — возмутился Женя.
— Есть занавеска, кремовая.
— А флаг есть красный?
— Есть.
— Неси.
— Он старый, мятый.
— Неси какой есть. И главное, чтобы до Москвы к нам никто не совался.
— А если в Бологом подсядут?
— Рассортируй по составу. Ты что хочешь, чтобы Родина без новой Конституции проснулась?!
Доехали мы до Москвы в купе вдвоем. Свечку не зажигали. Сэкономили.
В чем секрет Моргунова? Почему его все слушались и всюду пускали? Думаю, что помимо природного дара внушения, которым он, безусловно, обладал, Моргунов еще правильно выбирал нужную в данном эпизоде роль и безукоризненно ее исполнял. В работе актера над ролью есть понятие — пристройка. Пристройки могут быть разные: снизу, на равных, сверху. У Моргунова в его моноспектаклях были только две пристройки: на равных — с начальством и сверху — со всеми остальными. С начальством любого ранга он общался по-приятельски: радушно и раскованно, как с одноклассником, с которым сидел за одной партой. А с остальными говорил спокойно, ровным голосом, с чувством собственного превосходства и легкого презрения. И «остальные» понимали, что перед ними — начальник. И поэтому его слушались и всюду пускали.
("Кот ушёл, а улыбка осталась")
Читать дальше...
— Смотри на карниз!
Моргунов отошел шагов на пять, выставил вперед руки, напрягся, стремительно подскочил к стене и что есть мочи толкнул облицованное гранитом, незыблемое, как пирамида Хеопса, десятиэтажное здание Центрального телеграфа.
— Видишь?! — он показал пальцем вверх.
— Что?
— Карниз дышит! Рухнет, придавит кого-нибудь! Двое прохожих остановились и тоже посмотрели вверх.
— Не видишь? Внимательно смотри, колебание мизерное! — Моргунов снова отошел, выставил вперед руки, напрягся, стремительно подскочил к стене и снова что есть силы толкнул здание. — Теперь заметил?
— Нет.
— Ты внимательно смотри, это же миллиметры!
Через несколько минут вокруг нас собралась толпа, человек пятьдесят, а может быть, и больше. Моргунов толкал стену, и каждый раз люди внимательно смотрели вверх, на карниз. И слышались реплики:
— Какое безобразие!
— Упадет, раздавит кого-нибудь насмерть!
Тут подъехала аварийная служба с милицией, толпу быстренько разогнали и поставили ограждение. Что они там чинили, я не знаю, но ограждение стояло до осени.
— Товарищи, приготовьте билеты! Пассажиры троллейбуса, их было немного, стали доставать из карманов и сумочек билеты.
— Так. А теперь руку с билетом подняли вверх! Все начали поднимать руки.
— Выше!
И все подняли руки выше.
— Спасибо, опустили. А вы, товарищ, что руку не подняли? Билет не успели взять? Документик можно посмотреть? Пропуск? Ну, давайте пропуск.
Взял документ, посмотрел на фотографию.
— Так, Иван Пантелеевич Жмырев, старший экономист. Очки снимите, пожалуйста, Иван Пантелеевич. Чуть-чуть брови поднимите. Так, достаточно. Теперь уголки губ опустите, Иван Пантелеевич. Еще чуть-чуть. Нет, обратно. Хорош. Так, соответствует. Держите, — Моргунов вернул пропуск. — На первый раз прощаю. Заплатите за билет и можете ехать.
И сказал кондукторше:
— Товарищ кондуктор, если забыть про старшего экономиста Ивана Пантелеевича, во вверенном вам транспортном объекте, в принципе, образцовый порядок.
— Спасибо.
— Надо говорить: «Служу Советскому Союзу».
— Служу Советскому Союзу!
Мы билет так и не взяли, вышли на своей остановке.
1952 год. Матч сезона: сборная СССР — сборная ФРГ. Билеты раскупили за месяц. С моими однокурсниками и друзьями по Архитектурному институту Димой Жабицким и Андреем Соколовым приехали на стадион «Динамо» в надежде купить билет с рук. Народу полно. Все спрашивают лишний билетик. Билеты у двух есть, но продают очень дорого. Смотрю, идет Женя Моргунов. Окликнул.
— Женя, билета лишнего нет?
— А ты без билета? Пойдем, проведу.
— Я не один, нас трое.
— Бог троицу любит. Пошли, ребята. Протиснулись к контролеру. Моргунов спрашивает:
— Сева Бобров прошел?
— Не знаю. У меня нет.
— Смотри внимательно. Эти трое со мной. Заслуженный мастер спорта Иванов — проходи, Гия. Заслуженный мастер спорта Петров — проходи, Дима. Заслуженный тренер РСФСР Сидоров. Как тебя?
— Андрей.
— Проходи, Андрей/ — Постороннему: — А ты куда лезешь, товарищ дорогой?! Отойди! Все. Мои все прошли. Больше никого не пускать. Будут спрашивать, говори, я в ложе прессы.
Прошли шагов десять, контролер окликнул:
— Товарищ, а кого будут спрашивать?
— Меня.
— А как вас назвать?
— Не узнал?! Сталин я, Иосиф Виссарионович. Все замерли. Контролер открыл рот.
— Шучу. Пошли, ребята.
— Подождите, а говорить-то как?
— Моргунов, Евгений Александрович. Пошли.
— Товарищ Моргунов, — нас догнал человек в берете, — советую вам с такими шуточками поаккуратней.
— А вы уверены, что я — Моргунов?
— А кто?
— Берия, Лаврентий Павлович!
Матч мы смотрели из ложи прессы. Моргунов хотел провести нас в правительственную ложу, но я его отговорил.
В 61 году я уезжал из Ленинграда в Москву (там мы с Виктором Конецким работали тогда над сценарием фильма «Путь к причалу»). На «Красную стрелу» опоздал. Взял билет на проходящий из Мурманска поезд «Полярная стрела». Поезд пришел вовремя. Вошел в свой вагон, в свое купе, а там Евгений Георгиевич Моргунов собственной персоной. Ну, обрадовались встрече, конечно. Женя возвращался из Мурманска со съемок. Поезд тронулся, в четырехместном купе нас было двое.
— Слава богу, одни едем, — сказал я.
— Не факт. В Бологом могут подсадить. Вошел проводник:
— Ваш билет, пожалуйста, — обратился он ко мне.
— Пожалуйста, — я протянул билет.
— Узнаешь товарища? — спросил Женя.
— Узнаю. Он только что прошел.
— «Витязь в тигровой шкуре» читал?
— В школе проходили, кажется. А что?
— Это он написал. Знакомься: залуженный писатель Российской Федерации товарищ Шота Руставели.
— Рады видеть, — вежливо сказал проводник. — Постель брать будете?
— Буду.
— Любезный, ты вот что, неси сюда свечку и красную скатерть! — распорядился Моргунов. — Мы с товарищем Руставели будем новую Конституцию писать. Давай, действуй!
— Свечка есть. А красной скатерти нет. Есть зеленая, совсем новая, нестираная. Принести?
— Да ты сам понимаешь, что говоришь? Нашу самую гуманную, самую справедливую, самую мудрую Конституцию на зеленой скатерти писать? Абсурд! Нонсенс! — возмутился Женя.
— Есть занавеска, кремовая.
— А флаг есть красный?
— Есть.
— Неси.
— Он старый, мятый.
— Неси какой есть. И главное, чтобы до Москвы к нам никто не совался.
— А если в Бологом подсядут?
— Рассортируй по составу. Ты что хочешь, чтобы Родина без новой Конституции проснулась?!
Доехали мы до Москвы в купе вдвоем. Свечку не зажигали. Сэкономили.
В чем секрет Моргунова? Почему его все слушались и всюду пускали? Думаю, что помимо природного дара внушения, которым он, безусловно, обладал, Моргунов еще правильно выбирал нужную в данном эпизоде роль и безукоризненно ее исполнял. В работе актера над ролью есть понятие — пристройка. Пристройки могут быть разные: снизу, на равных, сверху. У Моргунова в его моноспектаклях были только две пристройки: на равных — с начальством и сверху — со всеми остальными. С начальством любого ранга он общался по-приятельски: радушно и раскованно, как с одноклассником, с которым сидел за одной партой. А с остальными говорил спокойно, ровным голосом, с чувством собственного превосходства и легкого презрения. И «остальные» понимали, что перед ними — начальник. И поэтому его слушались и всюду пускали.
("Кот ушёл, а улыбка осталась")
Читать дальше...
суббота, 7 января 2017 г.
Старший сын или С лёгким паром...
В историях Вампилова и Рязанова-Брагинского трудно не увидеть схожесть, в обоих герой волею обстоятельств попадает в чужую квартиру, где своим присутствием круто влияет на жизнь её хозяев:
http://www.lib.ru/PXESY/WAMPILOW/vampilov1_1.txt
http://www.theatre-library.ru/files/r/ryazanov_eldar/ryazanov_eldar_braginskiy_1.html
"Старший сын" был написан в 1967, опубликован в 1968, а в 1969 появилась пьеса "С лёгким паром или Однажды в новогоднюю ночь…". Могу ошибаться, но именно "Старший сын" задал тон известной новогодней кинокомедии, которым явно вдохновлялись её авторы.
Попали на телеэкран пьесы практически одинаково, "Ирония" в 1975, "Сын" годом позже, уже после смерти Александра Вампилова.
Читать дальше...
http://www.lib.ru/PXESY/WAMPILOW/vampilov1_1.txt
http://www.theatre-library.ru/files/r/ryazanov_eldar/ryazanov_eldar_braginskiy_1.html
"Старший сын" был написан в 1967, опубликован в 1968, а в 1969 появилась пьеса "С лёгким паром или Однажды в новогоднюю ночь…". Могу ошибаться, но именно "Старший сын" задал тон известной новогодней кинокомедии, которым явно вдохновлялись её авторы.
Попали на телеэкран пьесы практически одинаково, "Ирония" в 1975, "Сын" годом позже, уже после смерти Александра Вампилова.
Читать дальше...
пятница, 30 декабря 2016 г.
Зиновий Гердт о Тодоровском, Паниковском и первом концерте...
Один провинциальный режиссер прислал мне сценарий — роль у него для меня там. Ну, понятно, почему мне ее предложили: эстрадный автор, который сочиняет какие-то репризы, комедийная, в общем-то, роль. Я прочел сценарий. Написан он был восхитительно. Великолепный просто сценарий, и совершенно необыкновенно написано главное действующее лицо. Но… я понимаю, что мне никогда в жизни никто такой роли не даст, а вот эстрадника этого… Я читал сценарий ночью, потом не мог заснуть, все думал, когда же, когда мне что-нибудь не смешное, а грустное, что-нибудь серьезное предложат… Режиссер этого фильма был тогда начинающий, молодой, но я про него знал, потому что он уже к тому времени успел сделать одну замечательную картину. И этот режиссер поступил со мной очень вежливо, потому что не прислал ассистентку, а приехал договариваться сам. Может быть, он сделал так потому, что был провинциальным режиссером… Ну так вот, он приехал, посмотрел на меня и спрашивает: «А что у вас с ногой?» Я говорю: вот, такое-то и такое-то дело. А он мне вдруг: «А зачем вам играть этого эстрадника? Вам надо играть главного! И судьбы у вас сходятся. И он лежал в госпитале, и вы…» Это был Петр Тодоровский с «Фокусником».
Вот тогда, в шестьдесят шестом году, мы и познакомились. С тех пор не расстаемся. Я говорю Тодоровскому часто: «В твоем фильме я сыграю что угодно. Скажешь сыграть лошадь — сыграю. Только учти, она будет хромать на левую заднюю».
А на роль Паниковского я попал случайно, с этим идиотом из «Золотого теленка» я ничего общего вообще не имею. Знаете, как бывает в классической драматургии: примадонна заболела и срочно нужна замена. Заболел тогда на самом деле Ролан Быков. Мой старинный друг Миша Швейцер пробовался на «Мосфильме» на роль Шуры Балаганова, которого потом сыграл Леонид Куравлев, и позвал меня ему подыграть — Быкова не было. Надели на меня канотье, дали тросточку. Я чувствую себя совершенно свободно: пробуют-то не меня, треплюсь перед камерой минут десять, делаю что хочу.
Назавтра прибегает ко мне Швейцер: «Все! Играть Паниковского будешь ты!» Даю слово: сопротивлялся, но не помогло. Паниковский у Ильфа и Петрова смешон и гадок. Мне же хотелось показать его иным — смешным и трогательным. Потому что это страшно не приспособленный к миру, одинокий человек. Его ранит буквально все, даже прикосновение воздуха. А хитрости его настолько наивны и очевидны, что не могут никому принести серьезного вреда. Лучше всех о нем сказал Остап Бендер: «Вздорный старик! Неталантливый сумасшедший!» Мне было жалко Паниковского и хотелось, чтобы зрители отнеслись к нему с тем же чувством.
Мой первый концерт в Одессе был назначен на 12 часов дня, а состояться он должен был на канатном заводе, в цехе. Канатному заводу исполнялось 130 лет, и это было самое грязное производство на всем Черноморском побережье. Рабочие там работают в смоле и гадости, бог знает в каких чудовищных условиях. А я им должен был читать Пастернака.
С такой тревогой я тогда спросил: «Зачем вы устроили мне это выступление?» Но переменить ничего было нельзя, концерт организовали в обеденный перерыв. И я пришел. Я очень робел. Народу было полно. Женщин больше, чем мужчин. И люди, одетые в просмоленные, продегтяренные робы.
И уже выйдя на самодельную сцену, я понял, что ни одного слова из своей лексики, из манеры говорить не переменю. Я буду с ними вести беседу, как разговариваю с академиками в московском Доме ученых. И о Пастернаке, и о Твардовском, которых они, конечно, никогда не читали. И о Феллини, о котором они первый раз слышат. Концерт должен был идти 45 минут, но он шел час пятнадцать — продлили время. И это был самый лучший мой концерт в жизни. Самый величественный, что ли. Он тронул меня до глубины души. Люди были счастливы тем, что я обращался к ним как к равным. А мы равны, вот в чем дело. Мы с вами все равны.
Читать дальше...
Вот тогда, в шестьдесят шестом году, мы и познакомились. С тех пор не расстаемся. Я говорю Тодоровскому часто: «В твоем фильме я сыграю что угодно. Скажешь сыграть лошадь — сыграю. Только учти, она будет хромать на левую заднюю».
А на роль Паниковского я попал случайно, с этим идиотом из «Золотого теленка» я ничего общего вообще не имею. Знаете, как бывает в классической драматургии: примадонна заболела и срочно нужна замена. Заболел тогда на самом деле Ролан Быков. Мой старинный друг Миша Швейцер пробовался на «Мосфильме» на роль Шуры Балаганова, которого потом сыграл Леонид Куравлев, и позвал меня ему подыграть — Быкова не было. Надели на меня канотье, дали тросточку. Я чувствую себя совершенно свободно: пробуют-то не меня, треплюсь перед камерой минут десять, делаю что хочу.
Назавтра прибегает ко мне Швейцер: «Все! Играть Паниковского будешь ты!» Даю слово: сопротивлялся, но не помогло. Паниковский у Ильфа и Петрова смешон и гадок. Мне же хотелось показать его иным — смешным и трогательным. Потому что это страшно не приспособленный к миру, одинокий человек. Его ранит буквально все, даже прикосновение воздуха. А хитрости его настолько наивны и очевидны, что не могут никому принести серьезного вреда. Лучше всех о нем сказал Остап Бендер: «Вздорный старик! Неталантливый сумасшедший!» Мне было жалко Паниковского и хотелось, чтобы зрители отнеслись к нему с тем же чувством.
Мой первый концерт в Одессе был назначен на 12 часов дня, а состояться он должен был на канатном заводе, в цехе. Канатному заводу исполнялось 130 лет, и это было самое грязное производство на всем Черноморском побережье. Рабочие там работают в смоле и гадости, бог знает в каких чудовищных условиях. А я им должен был читать Пастернака.
С такой тревогой я тогда спросил: «Зачем вы устроили мне это выступление?» Но переменить ничего было нельзя, концерт организовали в обеденный перерыв. И я пришел. Я очень робел. Народу было полно. Женщин больше, чем мужчин. И люди, одетые в просмоленные, продегтяренные робы.
И уже выйдя на самодельную сцену, я понял, что ни одного слова из своей лексики, из манеры говорить не переменю. Я буду с ними вести беседу, как разговариваю с академиками в московском Доме ученых. И о Пастернаке, и о Твардовском, которых они, конечно, никогда не читали. И о Феллини, о котором они первый раз слышат. Концерт должен был идти 45 минут, но он шел час пятнадцать — продлили время. И это был самый лучший мой концерт в жизни. Самый величественный, что ли. Он тронул меня до глубины души. Люди были счастливы тем, что я обращался к ним как к равным. А мы равны, вот в чем дело. Мы с вами все равны.
Читать дальше...
понедельник, 12 декабря 2016 г.
Почему Евгению Евтушенко не понравилась "Таинственная страсть"...
– Первыми сериями я был даже растроган, мне так понравилось, как Чулпан Хаматова сыграла Беллу! Ну, все сняла: то, как она держалась, как говорила, как божественно читала стихи, как переживала и сопереживала, как умела дружить... То, что моего персонажа, Тушинского, сыграл Филипп Янковский, сын моего покойного друга и великого актера Олега Янковского, тоже порадовало. Но уже третья часть – буквально раздавила...
– Та, где речь о Пастернаке зашла?
– Именно! Как они могли это сотворить – что я уговаривал Беллу подписать письмо против него? Это ложь, грязная, оскорбительная!
Дело Пастернака было лакмусовой бумажкой для проверки человеческой совести. Писателей заставляли его осуждать, а если они отказывались, их давили, прессовали, исключали из Литинститута... Помню, ходили к нему в гости два молодых поэта – Панкратов и Харабаров. Чуть ли не каждую неделю у него бывали – общались, столовались, ходили тогда, когда мы с Беллой туда не ходили... А я Пастернаком зачитывался, я его обожал, он был моим учителем, хотя я его еще не видел. И вот когда эти два мальчика рассказывали нам, чем их там кормили, да еще его Борькой называли, меня это возмущало: как язык поворачивается?
В Союзе писателей я был секретарем комсомольской организации – правда, можно сказать, формально, потому что людей комсомольского возраста там почти не было, и если я чем и занимался, то только тем, что доставал для официанток из ЦДЛ разрешения на аборт. Ну, случалось, что какая-то из девушек забеременела, денег, чтобы ребенка прокормить, у нее нет, а папа... Папы не всегда хотели признаваться, что они папы. Отцом мог быть женатый человек, кто-то из писателей – все это в моих книгах описано: "Волчий паспорт", "Шестидесантник"... В общем, где был я, а где в классическом понимании комсомольская работа.
И вот дело Пастернака, и молодых перспективных поэтов заставляют высказываться за то, чтобы Бориса Леонидовича вышвырнули из страны. Я отказываюсь – не прячусь, не сомневаюсь, как Ян Тушинский в фильме, а именно отказываюсь, наотрез! И секретарь парткома Союза писателей тащит меня на расправу в Московский комитет комсомола – к идеологическому секретарю. Фамилия его, как сейчас помню, была Мосин, и вот этот Мосин оказался – а это была такая редкость в то время! – нормальным человеком. Советским, да, – но в первую очередь человеком.
Он сказал: "Товарищ Евтушенко, почему вы отказываетесь выступить от имени молодежи?". Я спросил: "Скажите, пожалуйста, а вы читали "Доктора Живаго"?". – "Нет, – честно ответил он. – Где бы я его достал?". И тогда я признался: "А я читал". Борис Леонидович дал мне рукопись на одну ночь: у него все ее спрашивали. Он уже был исключен из Союза писателей, его хотели выслать, и только поэтому Пастернак отказался от Нобелевской премии. Вынужден был, понимал, что обратного билета в Советский Союз у него не будет...
– Вы уже были хорошо знакомы?
– Да, и без помощи Аксенова, как это показано в фильме. Знакомство произошло в мае 59-го, я побывал на даче Пастернака в Переделкино с итальянским профессором, литературоведом, переводчиком и поэтом Анджело Марией Рипеллино. Он настоял, чтобы с ним поехал я, – наверное, не хотел, чтобы прикрепили человека из органов госбезопасности...
Я читал свои стихи – "Свадьбу", "Одиночество", "Я разный"... Борис Леонидович подарил мне свой сборник 1930 года и написал: "Дорогой Женя, Евгений Александрович, Вы сегодня читали у нас и трогали меня и многих собравшихся доказательствами своего таланта. Я уверен в Вашем светлом будущем...". И я храню эту книгу и эту надпись – я был тогда безумно счастлив!
Конечно, я взял у него "Доктора Живаго". И конечно, я не мог даже мысли иметь такой – выступить против Пастернака и его романа! "Неужели вы не нашли там ничего антипатриотического?" – спросил Мосин. "Вы знаете, – ответил я, – Пастернак – великий поэт. Такого случая в истории нет, чтобы великий поэт ненавидел свою родину. Вы подумайте, в какое положение вы ставите сейчас рабочих и крестьян, которые вынуждены говорить: "Я роман Пастернака не читал, но осуждаю...". Вы же позорите страну! Не хочу я участвовать в этом. Не хочу, чтобы дети мои и внуки, если они у меня будут, плевали на мою могилу".
И этот секретарь по идеологии, представьте себе, сказал нашему, из Союза писателей: "Я удовлетворен ответом товарища Евтушенко. Прошу больше не вызывать его и не угрожать ему ничем".
– И вправду человек...
– Но в фильме-то что? Я уговариваю Беллу подписать письмо, а она мне в лицо бросает: "Ты трус!", "Если честнее одна – значит, одна...". Как же все-таки надо Беллу не знать... Понимаете, мы прожили недолго – три года. Но мы никогда грязно не ссорились! Я уезжал, приезжал, уходил, возвращался, но мы не опускались до ругани и оскорблений.
Белла была гениальным поэтом, но и не менее гениальным другом. Она дружила с моей второй женой Галей, она приходила на все мои свадьбы, причем брала с собой фартушок, чтобы помочь на кухне, если будет необходимость. Вот какая была Белла, по-настоящему! А в отношении к Пастернаку мы были единодушны. Вы знаете, она же никогда у него не была: стеснялась отнимать время у такого человека!
Пастернак, который в этой картине ходит по лесу, как призрак, и смотрит на всех угрюмо, с обидой и укоризной, тоже был удивительно светлым человеком, таким солнечным зайчиком среди темноты. Я первый раз видел его грустным, когда уже упомянутые Харабаров и Панкратов попросили у него... разрешения его предать.
"Сегодня у меня были Ваня и Юра, – рассказывал Борис Леонидович. – Вы представьте себе, Женя, они пришли ко мне за разрешением подписать против меня письмо. Потому что им угрожают, что исключат из комсомола и института". – "И вы?" – спросил я. "Вы знаете, я подло поступил по отношению к ним, – ответил Пастернак. – Я разрешил. И сам помог им стать подлецами. А теперь чувствую огромную вину, потому что подлецы никогда не станут настоящими поэтами! Поэт не может предавать".
Но больше всего поразил Бориса Леонидовича даже не сам факт их визита с такой просьбой, а то, что, выйдя из его дома, эти люди взялись за руки и вприпрыжку побежали по дорожке! Он сказал: "Не надо, Женя, идеализировать наше поколение: мы совершали много такого, о чем не хочется вспоминать... Но потом мы кляли себя и мучились от угрызений совести. А в вашем поколении появилось что-то новое – радость от разрешения предательства...".
Я вижу, нынешнее поколение – пускай не все, но те, кому не стыдно клеветать, – еще более "усовершенствованное". И если наши Ваня и Юра радовались, что им разрешили предать, то современные Ваня и Юра радуются оттого, что могут на предательстве заработать.
– Я написал стихи об этом сериале – думаю, из них понятно, с чем именно я не согласен:
Я боялся этого фильма.
Наша молодость не была
Ни двуличной, ни простофильной,
Но всего изменить не могла.
Я сначала был сентиментален
И растроган игрою Чулпан,
Но у нас был враг общий – Сталин,
Ну а вышло, что пьяный туман.
И по фильму всему расползались,
В нас трусливенькое находя,
К поколению нашему зависть,
Страх невидимого вождя.
Я, оказывается, от Хрущева
Неизвестного не защищал.
И Андропов меня прощенно
Политически просвещал.
Режиссера находки "бесценны"!
Уж простите, что виноват.
Вознесенского я со сцены
Так по-дьявольски спихивал в ад...
Сценарист, где же ваша совесть,
Даже Беллу, и ту очерня?
Ну зачем после смерти ссорить
Вы хотите с любимой меня?
Не писал ни "Бабьего Яра",
Ни "Наследников Сталина" я?
Мы – растратчики Божьего дара,
Мы – тусовщики, а не семья?
Все мечтают пережениться,
И тишайшенький старичок
Бродит, смирный такой, Солженицын,
Словно комнатный хомячок.
Мы в цензуре – в жестокой люльке
Вырастали, ее разломав.
Ну а в фильме сплошные танцульки.
Где же весь наш рисковый размах?
Где гражданская наша отвага?
В фильме все мы из мелких бузил.
В пиджаке из кубинского флага
Перед Кастро я так лебезил...
Но легенды о нас – это были,
И легенды всех сплетен сильней.
Так за что нас так люди любили,
Если мы не любили людей?
Там много такого, из-за чего сердце сжимается. Тот эпизод, в котором Хрущев на встрече с интеллигенцией в Кремле кричит на Вознесенского и Аксенова, а я сижу, дрожу и с облегчением вздыхаю, что буря мимо меня пронеслась... Или тот, в конце, где Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов осыпает меня комплиментами и благословляет на поездку в Америку. Что же меня не выпустили тогда, если он так меня любил?
Андропов, после смерти которого я получил выписку из архива ЦК КПСС. Из нее, как говорится, и ежу понятно, как он ко мне относился: "Поступившие в Комитет госбезопасности материалы свидетельствуют о политически безответственном поведении поэта Евтушенко, действия которого используются враждебной пропагандой в идеологической диверсии против СССР"...
– Ну а создатели фильма контактировали с вами, когда снимали? Неужели не уточняли, не переспрашивали?
– Почему? Предлагали даже принять участие в работе над сценарием. Но зачем мне вмешиваться в чужой творческий процесс – работу над чужим сценарием по чужой книге? Если бы по моей, я бы имел право следить, контролировать, указывать. А тут, по Аксенову, что бы это дало? Да даже не совсем по Аксенову, а можно сказать, что еще и по Бродскому: вот эта андроповская любовь ко мне – это явно оттуда, от него. Все знают, кем он меня считал...
Отсюда: http://gordonua.com/publications/korotich-i-drach-vstupilis-za-evtushenko-sluh-chto-babiy-yar-napisal-ne-zhenya-kakoy-to-absurd-161872.html
Читать дальше...
воскресенье, 13 ноября 2016 г.
Старик Хэм, например...
Его мать считала, что нет смысла покупать новое для мальчика, когда можно отдать ему вещи старшей сестры.
Читать дальше...
пятница, 11 ноября 2016 г.
среда, 9 ноября 2016 г.
Голубь мира...
Like the dove of peace you will fly to us.
like saviour and the knight of Holy Grail.
and in the light of your celestial eyes
all the earth's angels tabbed you right away!
The power you're endowed is enormous,
And you are able to use it so wisely!
You let all migrants go to their houses,
to their divine and god-given resources.
And you will never be sponsoring ISIS,
And you will be reducing base of NATO,
And you accept that Crimea is Russian,
You're wealthy in peace spirit - no doubt!
What wisdom may be traced in your appearance!
Like my sapphire - blue necktie is shining!
you're bringing peace to all our world's peoples!
and make them happy, happy, only happy!
Ah, it'll be the resounding New Year!
Even champagne at night - I will be drinking.
where there was prohibition in dominion -
there will be felt the flow of Amreeta!
You'll be the saviour of american people
like Moses led his men to go away.
from the darkness of slavery of Egypt.
and they will become free and great again!
The blink of God's grace is coming to us -
after eight years of oblation!
Vladimir Putin, Donald Trump -
the harmony of high relations!
***
Как голубь мира - ты влетаешь к нам,
спасителем и рыцарем Грааля.
и в светлости твоих небесных глаз -
все ангелы земли тебя узнали!
Огромной силой наделен -
ее используешь ты мудро.
мигрантов возвращаешь в дом,
к своим божественным ресурсам.
Ты не спонсируешь ИГИЛ,
ты сокращаешь базы НАТО.
ты признаешь, что русский - Крым,
ты - духом мира истинно богатый!
Какая мудрость в облике твоем,
как мой сапфир - сияет синий галстук,
народам мира ты несешь покой,
и счастье, счастье, только счастье!
Ах, это будет звонкий Новый Год!
даже шампанского, наверное, я выпью.
Там где господствовал сухой закон -
прольется наконец Амрита!
И ты спасешь народ американский,
Как Моисей людей когда-то вывел
из темного Египетского рабства,
он станет вновь свободным и великим!
Миг Божьей милости нисходит к нам,
после восьми лет жертвоприношений,
Владимир Путин, Дональд Трамп -
гармония высоких отношений!
© Copyright: Елизавета Судьина, 2016
Читать дальше...
среда, 24 августа 2016 г.
Старый барин зазря не орал...
… — Владимир Владимирович много читал и всегда делал пометки, анализировал прочитанное. Мог за ночь три-четыре тома осилить, — вспоминает заслуженный сотрудник ФСО Силантий Иванович Подковка. — И не только детективы, но классику разную, научно-популярную литературу.
— А каким он был в быту? — спрашиваю.
— Простым он был человеком. Роскоши не любил. Я почему так говорю — знаю, как он к дорогим подаркам относился. Всегда нуждающимся отдавал. Помню, например, подарили ему как-то новенький, модный по тем временам некрофон из ветерана Домбаса, чтобы он мог со Священными Ветеранами общаться. Так он его сразу в детский дом отправил.
— Много работал Владимир Владимирович?
— Много. Очень много. Понимал, что на нем все держится, что нельзя хватку ослаблять. Тогда ведь как было: напакостит какой-нибудь чиновник-либерал из Приближенных, так Владимир Владимирович всегда это отследит, вызовет его, подлеца, к себе и устраивает разнос. Но не кричит, а тихонько так говорит: «Что ж ты, мерзавец этакий, вытворяешь? Зачем народ мой обижаешь?»
Силантий Иванович закуривает и продолжает:
— Но и отдыхать Президент умел. Спорт любил, различные военно-спортивные игры. Например, пейнтбол. Причем по схеме: один против всех. Как Евпатий Коловрат. Это он сам так говорил. Вывезет всю охрану в лес на специальный полигон, а сам в центре в специальной башенке засядет. А нам ее приказывает взять как крепость и установить на крыше американский флаг. Но нам это так ни разу и не удалось. Правда, у него в отличие от нас автомат был не с шариками желатиновыми, а травматический, с резиновыми пулями. Это он нас так учил, чтобы мы не расслаблялись, — посмеивается Силантий Иванович. — Мне как-то всю обойму в живот выпустил. Тяжело в учении, говорил, легко в бою.
Силантий Иванович становится серьезным.
— Но и один любил бывать, посвящал себя мыслям и духовным практикам. Бывало примет лекарство, сидит, смотрит в одну точку и шепчет что-то. Это у него называлось "заглянуть в нооскоп". В такие часы заходить к нему без срочной необходимости запрещалось. Только Патриарх имел право тревожить...
(Из книги Николая Старикова «Путин. Вспоминаем вместе» (издание 5-е, переработанное и дополненное, 2029 г.) https://vk.com/wall-73664556_15408
Читать дальше...
пятница, 22 июля 2016 г.
Подвиг разведчика...
Если бы кто-то увидел капитана Артёмова в этот ночной час висящим на тонких, но прочных канатиках под потолком лаборатории, то наверняка вспомнил бы фильм "Миссия невыполнима" или другую какую-нибудь шпионскую ленту made in Америка. Но в помещении Артёмов был один.
Столь экстравагантный способ проникновения капитану разведки пришлось выбрать в силу ужесточённых мер безопасности в лаборатории — пол реагировал на малейшее давление и немедленно включал сигнал тревоги.
В полной тишине капитан медленно спускался к одному из специальных холодильников с кодовым замком. Поравнявшись с ним, разведчик извлек из-за пазухи маленькую бутылочку со специально отобранной, чистейшей как слеза младенца мочой.
Набрав секретный код, ранее добытый внедрённым агентом, Артёмов открыл холодильник. Оказалось, холодильник буквально забит пластиковыми стаканчиками с пробами мочи. Капитан выругался про себя, хотя и ожидал чего-то подобного. Пришлось сверять маркировку, перебирая стаканчики по одному.
Через несколько минут нужная моча была обнаружена.
Артёмов осторожно вскрыл стаканчик, вдохнул и поморщился. Приказ четко и прямо гласил: первоначальный образец утилизировать. Без какого-либо следа.
Артёмов был офицером, причём офицером-разведчиком, поэтому обсуждать приказы считал неуместным
"За наших спортсменов! За Родину!" — провозгласил он мысленно и залпом, как водку, осушил пластиковый стаканчик...
Из книги А.Блога "Щит и меч на страже спортивных рекордов": https://vk.com/wall-73664556_15331
Читать дальше...
Столь экстравагантный способ проникновения капитану разведки пришлось выбрать в силу ужесточённых мер безопасности в лаборатории — пол реагировал на малейшее давление и немедленно включал сигнал тревоги.
В полной тишине капитан медленно спускался к одному из специальных холодильников с кодовым замком. Поравнявшись с ним, разведчик извлек из-за пазухи маленькую бутылочку со специально отобранной, чистейшей как слеза младенца мочой.
Набрав секретный код, ранее добытый внедрённым агентом, Артёмов открыл холодильник. Оказалось, холодильник буквально забит пластиковыми стаканчиками с пробами мочи. Капитан выругался про себя, хотя и ожидал чего-то подобного. Пришлось сверять маркировку, перебирая стаканчики по одному.
Через несколько минут нужная моча была обнаружена.
Артёмов осторожно вскрыл стаканчик, вдохнул и поморщился. Приказ четко и прямо гласил: первоначальный образец утилизировать. Без какого-либо следа.
Артёмов был офицером, причём офицером-разведчиком, поэтому обсуждать приказы считал неуместным
"За наших спортсменов! За Родину!" — провозгласил он мысленно и залпом, как водку, осушил пластиковый стаканчик...
Из книги А.Блога "Щит и меч на страже спортивных рекордов": https://vk.com/wall-73664556_15331
Читать дальше...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
